Ферзь

— А дарует ли мне Господь спасение за такие дела, батюшка?

Иона протяжно, с каким-то внутренним надрывом вздохнул.

— «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит», — мощным басом процитировал священник слова псалма. — Господь милостив к кающимся, Арсений. Не мне судить, какими страшными путями ты шел и какую ношу на себя взял. Спасение даруется не безгрешным, а тем, кто осознает тьму в своей душе.

Он заставил меня вновь, медленно и четко, прочесть «Отче наш». Затем, положив тяжелую ладонь поверх епитрахили, быстро и глухо прочитал разрешительную молитву.

— Прощаются тебе грехи твои, чадо. Иди с миром.

Он перекрестил меня и резким движением снял епитрахиль.

Я поднялся с колен. Ноги предательски затекли, легкие снова напомнили о себе саднящей болью, но стало спокойно. Словно я только что заключил еще один, очень важный договор.

Я поклонился отцу Ионе, развернулся и вышел из молельной.

Завтра с самого утра мне нужно бежать на Апраксин двор. Значит, Варю надо было предупредить о гостях от купчихи, вдруг заявятся, да и узнать, куда она образцы положила.

Я поднялся на второй этаж и свернул к женскому отделению в коридор, ведущий к ее комнате. Завернув за угол, я неожиданно наткнулся на две тени, жмущиеся к стене.

Варя и Костя.

Они стояли близко друг к другу, о чем-то горячо, вполголоса шептались и миловались, совершенно не слыша моих шагов.

Я нарочито громко кашлянул.

Тотчас тени отшатнулись друг от друга. Было прекрасно видно, как оба густо, по самые уши покраснели. Костя судорожно поправил воротник, а Варя принялась лихорадочно разглаживать невидимые складки на платье.

Я по-доброму усмехнулся:

— Вечер добрый.

Они переглянулись, смутившись еще больше.

— Варя, дело есть. — Мой тон мгновенно изменился, став деловым. — Образцы готовы?

Девушка тут же подобралась.

— Да. — Она уверенно кивнула. — Сама все проверила. Швы отглажены, пуговицы намертво сидят.

— Отлично. А теперь слушай. — Я подошел ближе и понизил голос: — На днях к нам придет человек от самой миллионщицы Морозовой. Проверять будет лично вас, и что вы за мастерицы. Не ударишь в грязь лицом — будут нам новые машинки «Зингер», а может, и рулоны отменного сукна.

Варя тихо ахнула, прикрыв рот ладонью, и смущенно стрельнула глазами в сторону Кости, пролепетала что-то про «надо еще раз проверить» и сорвалась с места, помчавшись к учебным классам.

Как только Варя скрылась, Костян как-то сразу сник и принялся нервно переминаться с ноги на ногу.

— Что нос повесил, Ломоносов? — спросил я.

Костя судорожно вздохнул и с отчаянной горечью выдал:

— Я ведь кто, Сеня? Студент-недоучка. Вольнодумец, вышвырнутый из университета. Ни кола, ни двора. Ни гроша за душой. А тут вон какие перспективы открываются… барыни, миллионщики… А я кто такой рядом с вами?

Приступ интеллигентского самобичевания.

Я шагнул к нему и крепко, по-мужски хлопнул по спине.

— Не скули!

После чего развернул его и не спеша повел к лестнице вниз.

— Вспомни, как мы с тобой на Сенной встретились, Костя. Жрать нечего было. Грязь, холод, полное отчаянье.

Студент кивнул, глядя себе под ноги.

— А посмотри на нас сейчас. — Я чуть тряхнул его за плечо. — Крыша над головой есть. Ребята сыты и одеты. Работа пошла, деньга какая-никакая водится. Купцы помогут с постройкой мастерских. И у тебя скоро своя лаборатория будет. Настоящая!

Я остановился и заглянул ему прямо в глаза.

— Не меряй себя чужими миллионами. Впереди столько планов, что спать будет некогда. Ты меня держись, Костя, делай свое дело на совесть, и все у нас будет лучше всех. Понял?

Студент моргнул. В глазах снова появился осмысленный, живой блеск.

— Понял, Сеня. Спасибо.

— Вот и молодец. А теперь дуй спать, Ромео. Завтра тебе детишек учить.

Оставив приободренного студента, я направился к кладовке, а там по лестнице и на чердак.

Скрипнув люком, оказался под самой крышей.

В полумраке, освещаемом только отблесками огня, пацаны не спали — перекидывались в карты. Яська пытался заглянуть в карты Васяна, но тот показал кулак, и мелкий скуксился.

Я прошел в угол и тяжело опустился на лежанку рядом с Сивым.

— Слыхал, что тут было, пока я отлеживался, — негромко произнес он с грустью. — Живой и бегаю, как и прежде, — усмехнулся он.

— А как же иначе, — кивнул я.

Сивый помолчал, задумчиво глядя на пляшущие в печи языки пламени. А затем внезапно помрачнел.

— Интересно, — тихо проговорил он, — а как там Кремень нынче?

Видимо, парни ему не рассказали о нашей последней встрече.

— Помер, поди. Со Штырем на пару.

Сивый вздрогнул от моего будничного тона.

— Такие долго не живут, — добавил я. — Туда им и дорога.

На чердаке повисло тяжелое молчание. Карты замерли в руках парней. Парни начали косится друг на друга, ничего не говоря.

Внезапно спазм скрутил горло, и я зашелся сухим, лающим кашлем, прикрывая рот кулаком.

— Ладно, парни, — прохрипел я, отдышавшись. — Отбой.

Долечиться мне надо капитально. А то так на сквозняках продует, и опять слягу, а у нас дел впереди — горы свернуть.

Утро следующего дня выдалось злым, морозным и слепяще солнечным.

Я проснулся рано. Забрал у Вари образцы, аккуратно скрутил их и спрятал в мешок. С собой забрал сонного, зябко кутающегося в курточку Бяшку. И мы двинулись на Апрашку.

И вдруг на подходе к рынку он резко затормозил посреди морозной улицы.

Я обернулся. Бяшка стоял с открытым ртом.

— Сеня… Погоди, — сипло выдавил он, указывая варежкой на саквояж. — Если мы сегодня место у Кузьмы выбьем… Это что ж получается? Торговать надо будет! За прилавком стоять всамделишным, с бабами рядиться да деньгу считать⁈

Он судорожно сглотнул, и его голос сорвался:

— И кто это будет… Я, что ли⁈