Ферзь

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Гормоны тут же ударили в голову. Я почувствовал, как предательски горят уши. Тело реагировало само по себе.

Я открыл рот и выдал совершенно корявую, ни в какие ворота не лезущую фразу:

— Мари… Ты сегодня… То есть… — Тут я запнулся. — Выглядишь как настоящая графиня. Очень красивое платье. Я аж слова забыл.

Мари покраснела. Но ее лицо мгновенно озарилось искренней улыбкой. Она шагнула вперед и заботливо помогла мне стянуть пальто.

Из-за холщовой ширмы, отгораживающей жилую зону от мастерской, донесся умопомрачительный запах.

— Идемте к столу, Арсений, — негромко произнесла она. — Дедушка уже заждался.

Я прошел вслед за хозяйкой за ширму.

Обычный круглый стол покрывала чистая, хотя и заботливо заштопанная в паре мест льняная скатерть.

На столе дымилась пузатая фаянсовая супница с наваристым, золотистым куриным бульоном и лапшой. В центре стояла тяжелая чугунная сковородка, в которой шкворчала запеченная с яблоками птица. Рядом — глубокая миска с хрустящей квашеной капустой и свежий, еще горячий яблочный пирог, от которого исходил сумасшедший аромат корицы.

В углу размеренно тикали старые ходики. В печи уютно потрескивали дрова.

У Анны Францевны мне кусок в горло не лез, но здесь я наконец-то выдохнул, расслабляясь. Бульон обжигал горло, прогоняя накопившуюся морозную стынь.

Старый француз сидел во главе стола. Ел он неторопливо, молча наблюдая за тем, как Мари то и дело подкладывает мне лучшие куски, и как мы неловко переглядываемся. Ювелир многозначительно, с хитрым прищуром хмыкал, но в наш немой диалог не вмешивался.

Наконец, когда с птицей было покончено, Паланто удовлетворенно крякнул, грузно поднялся, подошел к дубовому буфету и извлек бутылку с чем-то коричневым внутри.

Атмосфера за столом изменилась в ту же секунду.

Взгляд Мари стал суровым, колючим и полным укоризны.

Старик перехватил тяжелый взгляд внучки и замер с бутылкой в руке. Его плечи виновато опустились, а благодушие мигом слетело. Ювелир тяжело, со свистом вздохнул.

— Вылил бы эту заразу, — глухо пробормотал он, убирая бутылку обратно в буфет и аккуратно прикрывая дверцу. — Да клиенты иногда захаживают… солидные. Для них, проклятых, держу.

— И правильно делаете, Иван Ермолаевич, — спокойно, без тени насмешки поддержал я старика. — Мы с вами лучше крепкого чаю выпьем. За успех нашего дела.

Мари с огромной благодарностью посмотрела на меня. Улыбнувшись, она начала собирать посуду и ушла в другую комнату — ставить самовар и заваривать чай.

Мы с Паланто остались одни. Он тяжело оперся локтями о стол. Его глаза сузились, а взгляд стал жестким.

— Ты парень серьезный. Дело в твоих руках горит, и я тебе по гроб жизни обязан, — тихо, но веско произнес ювелир. — Но скажу прямо. Как мужчина мужчине. В свои темные дела внучку мою не втягивай. И не обижай девочку зря. Она себе напридумывала всякого. Смотрит на тебя как на рыцаря из романов.

Я выдержал его тяжелый взгляд.

— И в мыслях не было, Иван Ермолаевич, — ровно ответил я. — Мари — умница, красавица и чистое золото. Но мне жениться рано. У нас с вами дела. Я черту знаю и за нее не переступлю.

Паланто долго, пытливо смотрел мне в глаза. Затем облегченно кивнул.

— Понимаю. Я сам с ней поговорю. Аккуратно. Чтобы не плакала и иллюзий не строила. Ладно… — Он потер загрубевшие ладони. — Теперь к делу.

Ювелир кивнул в сторону мастерской.

— Через пару дней стержень будет залит в твою трость. За качество ручаюсь.

Перед уходом я тепло попрощался с Мари, поблагодарив ее за потрясающий ужин.

Выйдя на морозную Разъезжую улицу, полной грудью вдохнул ледяной ночной воздух. Снег приятно хрустел под ботинками.

Поймал лихача и поехал в приют.

Возле чугунной ограды приюта оказался уже поздним вечером.

Ждать пришлось недолго. Через пару минут тяжелый засов со скрипом отъехал в сторону, и в щели показалось недовольное, помятое со сна лицо Ипатыча. Старик ежился, кутаясь в тулуп.

— Да сколько можно бегать взад-вперед… — заворчал он, пуская меня на территорию и с натугой задвигая засов обратно. — Шастают и шастают. Старый я уже, ноги не держат швейцаром у тебя служить по ночам.

— Не ворчи, Ипатыч, — улыбнулся я. — Дело говоришь. Давай так: с завтрашнего дня малец, что приглядывает, и будет открывать.

Старик недоверчиво хмыкнул.

— А твое дело, — продолжил я, — если взрослый кто придет или чужак незнакомый пожалует. Вот тогда ты и нужен будешь.

Ипатыч удивленно крякнул.

— Ну… коли так… — протянул он, смягчаясь. — Оно, конечно, сподручнее будет.

— Директор у себя? — спросил я, отряхивая снег с пальто на крыльце.

— Куды там, — махнул рукой Ипатыч, плотнее запахивая тулуп. — Домой, к супружнице отбыл.

Я мысленно выругался. Мне нужно было рассказать Владимиру Феофилактову, что могут нагрянуть гости от Морозовой, да и знать хотелось, удалось ли ему договориться о секретаре. Открыв дверь приюта, я шагнул внутрь, прикидывая, что надо завтра сделать. И тут же едва не налетел на глухую, черную стену.

Из мрака выросла фигура отца Ионы. Священник преградил мне путь.

— Где был, чадо? — Его голос прозвучал требовательно. — На вечерней службе тебя не видели. Чем объяснишь сей проступок? И читал ли ты утром «Отче наш»?

— Читал, батюшка, — ровно ответил я, не отводя глаз. — А отсутствовал исключительно по делу. Я нынче официальный воспитанник Анны Францевны Адельсон, нашей попечительницы. Был у нее на званом обеде. С высшим сословием и купечеством общался. Вот и задержали меня там.

Иону зримо перекосило. Его губы сжались в тонкую линию.

— Давно ли ты исповедался, Арсений? Душа твоя гордыней смердит.

Я мысленно чертыхнулся. Только исповеди мне сейчас не хватало.

— Давненько, батюшка, — попытался я аккуратно соскочить с темы. — Еще при прошлом батюшке. Завтра, как от дел освобожусь, так сразу к вам…

Его тяжелая, жесткая рука легла мне на предплечье.

— Какое завтра? Дело это богоугодное, не стоит откладывать. Прямо сейчас грехи твои вытряхивать будем.

Я молча кивнул. Главное, чтобы он отстал.

И мы направились в молельню, Иона руку с плеча не убирал, и я шел как под конвоем.

В полутемной молельной было стыло и тихо. Единственным источником света служила одинокая восковая свеча, горящая перед темной иконой Спасителя.

Отец Иона молча сразу облачился в епитрахиль и встал у аналоя, возвышаясь надо мной.

Я послушно опустился на колени на жесткий, холодный деревянный пол. Мне прошлого урока с батюшкой хватило, не стоит с ними спорить лишний раз, себе дороже выйти может.

Священник накрыл мою голову тяжелым, расшитым крестами краем епитрахили.

— Говори, чадо, — прогудел Иона. — В чем грешен пред Господом нашим?

Я глубоко вдохнул. Играть в святошу было бессмысленно, Иона не поверил бы. Наверняка уже был наслышан. Поэтому я решил выдавать полуправду.

— Врал, отче, — глухо, ровным голосом произнес я из-под тяжелой ткани. — Грешен. Но врал во спасение. И себя, и своих близких. Чтобы мы с голоду в канаве не сдохли, пока другие жировали.

Я почувствовал, как рука священника чуть дрогнула, но он промолчал.

— Не уважал старших, — продолжил я. — Потому что те старшие уважения не стоили. Воровал, батюшка. А милосердия ни от кого не дождался. Грешен в гордыне, потому что рассчитываю только на себя. Грешен батюшка, ибо помогаю ближним своим. Опереться им больше не на кого. Пусть они будут без грехов.

Я замолчал. Свеча тихонько трещала. Иона слушал, ни разу не перебив.

Выдержал паузу, а затем тихо спросил: