Ферзь

В столовой вновь стало тихо. Только звякнули тарелки — вновь приступили к смене рыбных блюд на овощные.

Абрам Михайлович медленно, с видимым удовольствием, крякнул.

— Трутней я и сам не терплю, — веско произнес он. — Подачек нахлебникам не давал и давать не буду. Такой подход мне по душе.

Он посмотрел на Анну Францевну, затем снова перевел взгляд на меня.

— Денег просто так не дам. А вот старших парней твоих, тех, у кого руки из нужного места растут, к себе возьму. Путевку в жизнь дам, если работать не поленятся. — Ушаков на секунду задумался, словно мысленно прикидывая что-то, и добавил: — Да и для строительства мастерских… так и быть, выделю кирпича и всего потребного. Чтобы стояло на века.

К седьмой перемене — когда лакеи внесли главное блюдо, исходящих паром диких уток и фаршированных куропаток, а в высокие хрустальные фужеры полилось дорогое французское шампанское, по факту, мы добились всех целей.

Мария Федоровна Морозова, деликатно отрезая кусочек дичи, негромко, но так, чтобы услышали все, произнесла, обращаясь к Анне Францевне:

— Не знаю, где вы нашли этого воспитанника, ваше превосходительство, но юноша мыслит на удивление здраво. Я бы такого и сама в контору взяла, в подручные. Видно, что толк будет.

Ушаков молча поднял бокал с шампанским и одобрительно кивнул в мою сторону.

Анна Францевна буквально расцвела. Она выиграла эту партию вчистую.

А я сделал глоток ледяной воды, чувствуя, как меня отпускает.

Десятая перемена блюд — свежие ананасы, виноград и сыры, — а затем крепкий черный кофе, сладкие дижестивы и терпкий коньяк ознаменовали финал этого изматывающего многочасового марафона.

Наконец, гости стали прощаться. Вестибюль вновь наполнился суетой слуг, подающих тяжелые шубы. Обмен вежливыми поклонами, заверения в скорой встрече, стук отъезжающих экипажей.

Тяжелые входные двери особняка глухо захлопнулись, отсекая морозную улицу.

И в ту же секунду Анна Францевна буквально обмякла в ближайшем кресле. Вся ее идеальная, стальная выправка, державшаяся на одной лишь железной воле, мгновенно осыпалась. Тайная советница откинула голову на спинку, бессильно опустив руки на колени.

Меня накрыло следом. В груди все горело живым огнем. Я до скрежета в зубах сдерживал рвущийся наружу лающий кашель. Отработать такой раут, играя с акулами на их поле, было тяжело.

Вдова медленно повернула ко мне голову. Она выглядела постаревшей на десять лет, но в ее глазах светилось удовлетворение от одержанных побед.

— Вы умеете говорить и вести себя, Арсений, — тихо, но с нескрываемым уважением констатировала она. — Вы меня не подвели.

Я молча кивнул, не доверяя собственному голосу.

Через десять минут морозный петербургский воздух ударил мне в лицо ледяной пощечиной. Я плотнее запахнул пальто, поднял воротник и хрипло окликнул проезжающего мимо извозчика.

Взобравшись на сиденье пролетки, я назвал адрес. Лошадь неспешно зацокала копытами по заснеженной мостовой.

Колеса мерно шуршали, город вокруг проплывал в желтых ореолах фонарей, а я сидел, прикрыв глаза. Мышцы спины отвратительно ныли от многочасового сидения по стойке смирно. Легкие саднило от холодного воздуха и перенесенного напряжения.

Сейчас я приеду, спущусь в полутемный подвал Паланто. Сяду и вытяну гудящие ноги, послушаю ворчание старого француза и просто отдохну в хорошей компании. Без сумасшедших князей, без миллионщиков и без смертельных игр.

Промозглый ветер остался за спиной, когда я наконец свернул к полуподвалу. Выщербленные каменные ступени, ведущие вниз, казались мне лестницей в рай.

Я тяжело выдохнул и трижды стукнул в тяжелую дубовую дверь.

Из-за массивной створки донесся легкий, быстрый, почти летящий перестук туфелек.

Цок-цок-цок.

Дверь распахнулась, я шагнул через порог и замер.

На пороге стояла Мари.

На ней было потрясающее, сшитое точно по фигуре платье из глубокого синего бархата. Волосы были уложены в сложную прическу, открывающую изящную линию шеи. На ее щеках горел румянец, а пальцы нервно, до побелевших костяшек, комкали кружевной край небольшого платочка.

— Мы вас ждали… — тихо произнесла Мари.