Ферзь

Он промокнул губы, и в его тон неожиданно вклинился суровый бас Ушакова-старшего:

— Истинно так, Григорий Александрович. Страна в упадке. Все рушится.

Крестовников кивнул, словно получив поддержку, и нанес второй, еще более жесткий удар по аристократическому политесу:

— А на фоне этих гнилых шпал наше многоуважаемое Министерство финансов в лице господина Вышнеградского решает поправить государственные дела за счет промышленности. Мы молимся за государя, матушка, безусловно. Но казна требует с нас золота за каждый пуд, словно мы не производство поднимаем, а повинность отбываем.

Анна Францевна едва заметно дрогнула. Ее улыбка застыла, а тонкие пальцы крепче сжали край салфетки. Она явно поплыла.

Схема со слезливыми пожертвованиями во имя чудесного спасения с треском рухнула на первом же этапе.

Если сейчас не перехватить инициативу, обед превратится в унылое нытье.

Вторая перемена блюд — истекающие соком филе говядины, запеченное в пергаменте. Сразу за ним, на геридонах появились блюда с рыбным майонезом — отварной форелью в густом белом соусе, украшенной раковыми шейками. В хрустальные бокалы полилось вино.

Разговор после жесткого выпада Крестовникова немного угас, перейдя в дежурное, светское русло. Абрам Абрамович Ушаков, сидевший рядом со мной, промокнул губы салфеткой и, очевидно, желая окончательно сгладить неловкость, обратился к Карпову:

— Скажите, Геннадий Федорович, а вы уже имели удовольствие видеть новые водевили Чехова? Вся университетская среда только о них и говорит. Особенно хвалят Медведя, и вот на днях, кажется, закончено предложение. Антон Павлович весьма остроумно, я бы даже сказал, беспощадно высмеивает эти бесконечные споры вокруг земельных наделов, брачные расчеты и нелепость современных союзов…

Он не успел договорить.

Над длинным ореховым столом мгновенно повисла ледяная тишина.

Звон столовых приборов прекратился.

Абрам Абрамович, поняв, что именно он только что сказал, осекся. Молодой ученый побледнел.

Скандал с Саввой Морозовым. Любимый сын Марии Федоровны, бросивший вызов семье, разорвавший связи и обвенчавшийся с разведенной женой собственного племянника. Брак, построенный на разводе и скандале.

Лицо Марии Федоровны, и без того строгое, мгновенно окаменело, превратившись в маску. В ее глазах мелькнуло бешенство, так что у меня по спине пробежали мурашки. Карпов и Крестовников застыли, опустив взгляды в тарелки. Анна Францевна на другом конце стола пошла пунцовыми пятнами.

Обед стремительно летел в пропасть. Оскорбленная Морозова могла просто встать и выйти из-за стола.

«Сейчас рванет», — промелькнуло у меня в голове.

Ждать, пока Анна Францевна найдет нужные слова, было нельзя. Ситуацию нужно было ломать.

Я отложил вилку и нож. В мертвой тишине этот легкий звон серебра о фарфор прозвучал достаточно громко, привлекая внимание. Я нарушил главное правило застолья — заговорил без прямого обращения ко мне, да еще и обратился напрямую к гостю, минуя хозяйку.

— Браки — дело шаткое и ненадежное, Мария Федоровна. — Мой голос прозвучал ровно, твердо, разрезая ледяную тишину. Я смотрел прямо в тяжелые глаза Морозовой, игнорируя испуганный взгляд Анны Францевны. — Одни надеются на расчет, другие на удачу или на чужие капиталы, а в итоге остаются у разбитого корыта.

Я сделал паузу, удерживая ее взгляд, и резко сменил вектор, уводя его от опасной светской темы:

— Праздность и легкие деньги плодят порок. Именно поэтому в приюте Анны Францевны принципиально не растят бесприданниц, мечтающих о чуде, подачках или богатом женихе. Там учат девочек ремеслу с самых малых лет. Труд — единственное, что очищает и не предает. Чтобы к выпуску это была не нахлебница, а настоящая мастерица, умеющая шить и кроить. Женщина, способная сама заработать на кусок хлеба и не зависящая ни от чужих прихотей, ни от сомнительных брачных расчетов.

Я видел, как в глазах Морозовой ярость сменилась легким интересом. Я зацепил ее.

— И не только ремеслу, — продолжил я, чуть подавшись вперед. — Девочки должны уметь нести ответственность за семью. Уметь готовить не хуже кухарок, вести дом. Более того, Анна Францевна планирует приглашать в приют доктора, чтобы он обучал воспитанниц азам медицины — как ухаживать за больными, как правильно обрабатывать раны и менять повязки. Это всегда поможет в жизни.

Морозова медленно положила руки на край стола. Она больше не смотрела на побледневшего Ушакова-младшего. Она смотрела на меня.

— Звучит гладко, юноша. — Ее голос, глубокий и властный, впервые за вечер прозвучал без светской фальши. — Но слова — это слова. Что на деле?

— На деле у нас есть швейная артель под руководством мастерицы, воспитанницы другого приюта. И мы не просим милостыни. У нас уже есть заказ на пошив партии рубах для работников купца Прянишникова. Мы сами находим сбыт. Но чтобы вывести производство на настоящий уровень, чтобы девочки шили не вручную, стирая пальцы в кровь, а как на настоящей мануфактуре — нам нужно оборудование. Станки «Зингер» и хорошая партия качественного сукна. У нас уже есть целых два таких станка, девушки их освоили и прекрасно справляются, но этого, увы, мало.

Я замолчал, оставив слова висеть в воздухе. Никаких просьб.

В парадной столовой снова воцарилась тишина. Ушаков-старший с интересом поглаживал бороду, глядя на меня.

Мария Федоровна Морозова несколько секунд сверлила меня взглядом. А затем сухо, без малейших эмоций уронила:

— На слово я никому давно не верю. На днях пришлю к вам своего человека — проверить, как работает ваша артель. Покажете товар лицом, докажете, что не пустозвоны — будут вам станки.

Она коротко кивнула и взяла в руки десертную вилочку, подав знак лакею.

Обед был спасен.

К тайной советнице мгновенно вернулся цвет лица, а в уголках губ заиграла тонкая улыбка победительницы. Она перехватила мой взгляд и чуть заметно опустила ресницы, признавая, что я спас положение.

Но расслабляться было рано. Морозова — это только половина капитала, сидевшего за столом.

Абрам Михайлович Ушаков, до этого молчаливо наблюдавший за моей пикировкой, степенно погладил усы.

— Швы и машинки — это, конечно, благое дело, юноша, — прогудел Ушаков своим густым басом. — Девкам ремесло нужно, тут не поспоришь. А парни ваши что делать будут? Тоже бабам подолы кроить да вышивать учиться?

Абрам Абрамович, уже пришедший в себя после недавнего словесного провала, с легкой полуулыбкой посмотрел на отца, ожидая, как я выкручусь из этого чисто мужского вопроса.

Я не стал медлить ни секунды.

— Никаких подолов, Абрам Михайлович, — твердо ответил я, встречая взгляд патриарха. — Парням нужны верстаки, железо и тяжелые мозоли. Я уже говорил, дурь из головы выбивается только трудом до седьмого пота. Нам нужен кирпич с вашим клеймом, господин Ушаков. Мы планируем строить в приюте мужские мастерские. Настоящие. Столярную, лудильную, где будут паять и лудить посуду. В перспективе — гальваническую мастерскую. Это востребованные профессии в растущем городе. Парень должен выходить из наших стен с мозолистыми руками и твердой профессией, чтобы любой заводской мастер взял его с охотой.

Ушаков слушал, чуть склонив голову, и его пальцы медленно барабанили по столешнице.

— А летом — дача. И не для отдыха. Участок земли, чтобы сами пахали, сеяли, пололи и собирали урожай. Растили животину. Чтобы цену хлеба знали не по магазинным полкам, а по собственному горбу.

Я обвел взглядом присутствующих, подводя итог своему питчу:

— Идея в том, чтобы приют постепенно вышел на самообеспечение. По крайней мере, частично. А часть денег, которые воспитанники заработают своим трудом в мастерских и артелях, будет откладываться на специальные счета. Когда парень или девушка покинут наши стены, у них в руках будет не только документ, но и реальное, востребованное ремесло, а в кармане сумма, заработанная собственным горбом. Никаких нахлебников. Никаких трутней на шее у общества и благотворителей.