Ферзь

Глава 9

Глава 9

Глава 9

Просторный, залитый светом вестибюль особняка гудел.

Вышколенная дворня сновала вокруг гостей, почтительно принимая тяжелые шубы.

Анна Францевна плавно выступила вперед, идеально прямо держа спину. Ни единого намека не проскальзывало на то, как она выглядела еще недавно. Сейчас это была безупречная, всесильная хозяйка положения.

Первой скинула верхнюю одежду Мария Федоровна Морозова. В свои пятьдесят восемь она выглядела монументально. На ней было глухое, закрытое под самое горло платье из первоклассного темного бархата. Никаких кричащих декольте, легкомысленных кружев или сияющих бриллиантов. Она буквально излучала власть.

За ее спиной были двое мужчин в безупречных черных фраках с ослепительно белыми крахмальными пластронами и галстуками-бабочками. Зятья. Видный ученый-историк Карпов и восходящая звезда финансового олимпа Крестовников.

Следом, передав лакею тяжелую шубу, выпрямился Абрам Михайлович Ушаков. Он не выглядел на свои годы, широкий и крепкий, с окладистой, ухоженной бородой. На нем был строгий, невероятно дорогого сукна сюртук. Держался он с тайной советницей абсолютно на равных — без малейшего подобострастия или купеческой суетливости: знал себе цену.

Рядом с ним стоял молодой человек лет двадцати пяти, с умным, тонким лицом, одетый по последней моде. Вероятно, это был его младший сын, Абрам Абрамович. Кандидат наук, выпускник Императорского университета и личный дворянин.

— Рада приветствовать вас в моем доме, господа. — Голос Анны Францевны зазвучал с теплотой. Она сделала жест в мою сторону. — Позвольте представить. Мой официальный воспитанник, Арсений. Тот самый юноша, о котором столь лестно отзывалась наша пресса.

Шум в вестибюле на секунду стих. Сразу несколько пар оценивающих глаз скрестились на мне.

Я сделал шаг вперед и ответил поклон, в точности так, как показывал Дюбуа. Выпрямившись, не стал опускать взгляд в пол, как подобало бы скромному сиротке, а посмотрел им прямо в глаза. Спокойно и уверенно.

Это не пустозвоны. Передо мной стояли настоящие акулы своего времени.

В малой гостиной нас ожидал классический русский закусочный стол — обязательная прелюдия перед большим парадным обедом.

В центре сервировки на толстой подушке из колотого льда в массивных серебряных икорницах тускло поблескивала крупная, зернистая белужья икра. Рядом на фарфоровых блюдах розовели полупрозрачные ломти осетрового балыка и возвышались хрустальные вазочки с тугими, хрустящими солеными груздями под укропом и чесноком.

Среди этого великолепия строем стояли запотевшие, покрытые морозной испариной графинчики с благородными напитками.

Абрам Михайлович Ушаков и зятья Морозовой, Крестовников с Карповым, неспешно подошли к буфету. Лакей в белых перчатках тут же бесшумно наполнил крошечные хрустальные рюмки тминным ерофеичем. Пятьдесят восемь градусов чистой, обжигающей крепости, настоянной на травах. Мужчины коротко, без лишних застольных речей чокнулись, выпили одним выверенным глотком и тут же подцепили на серебряные вилочки кто гриб, кто ломоть балыка.

Я замер на полшага позади Анны Францевны, заложив руки за спину. К хрустальным графинчикам даже не притронулся, рановато мне по годам в обществе пить.

Началась пристрелочная беседа. Но звучала она совсем не так, как описывают в книжках про высший свет.

— Иван Алексеевич жмет нещадно, — негромко заметил Крестовников, аккуратно отправляя в рот тост с черной икрой. — Слышали последние новости из министерства, Абрам Михайлович? Вышнеградский снова задирает таможенные пошлины. За пуд импортного хлопка для мануфактуры теперь рубль золотом вынь да положь. Курс кредитного билета укрепляют, а у фабрикантов маржа тает на глазах.

Ушаков степенно, без суеты промокнул густую бороду накрахмаленной салфеткой.

— Хлопок — полбеды, Григорий Александрович, — прогудел купец густым, ровным басом. — Вы на железнодорожные подряды посмотрите. Продажа зерна какая, ставки до морских портов роняет в ноль, а на внутренних путях — чистая удавка. Мне кирпич со Шлиссельбургского уезда на столичные стройки везти — так из-за тарифов каждый обоз золотым становится.

Я слушал этот короткий обмен репликами, и губы сами собой сложились в едва заметную усмешку.

Никакой светской мишуры. Ни слова про балы, итальянскую оперу, французскую моду или погоду. Передо мной стояли люди, чье состояние превышало бюджеты некоторых государств, и говорили они про то, что важно для них.

Прощупывали друг друга.

Высокие двустворчатые двери распахнулись абсолютно бесшумно. Степан, застывший у входа, зычным, торжественным голосом объявил:

— Кушать подано-с!

Анна Францевна, мягко опираясь на руку Абрама Михайловича Ушакова, плавно, с достоинством первой проследовала в столовую. Следом, в сопровождении своих зятьев, поплыла в Мария Федоровна. Я замыкал эту процессию, двигаясь позади Абрама Абрамовича, младшего Ушакова.

Ослепительный свет гигантской хрустальной люстры заливал длинный, овальный стол. Здесь царил Service à la russe — строгая русская сервировка. На безупречно белой скатерти стояли лишь низкие жардиньерки с живыми цветами, массивные серебряные канделябры, хрустальные бокалы и высокие фруктовницы. Еду не выставляли напоказ, служанки разносили ее порционно, появляясь из-за спины с левой стороны.

Возле каждого куверта лежала изящная карточка с напечатанным золотом меню. Десять перемен блюд. Настоящий гастрономический марафон.

Как только все заняли места согласно рангу — я оказался на дальнем конце стола, рядом с Абрамом Абрамовичем, — тут же подали первую перемену: обжигающе горячий красный валахский бульон и небольшие серебряные блюдца с миниатюрными слоеными пирожками.

Я сидел словно проглотил лом, не касаясь подлокотников и ни в коем случае не опираясь локтями на край стола. Приходилось напрягаться и контролировать каждое движение.

Дождавшись, пока Анна Францевна первой поднесет ложку ко рту, я последовал ее примеру. Никакого хлюпанья. Никакого прихлебывания с края. Зачерпывать бульон только движением от себя. Свежий французский хлеб я не резал ножом и не кусал от целого ломтя — аккуратно, двумя пальцами отламывал крошечные кусочки над своей тарелкой и отправлял в рот.

Опекунша, сидевшая во главе стола, скользнула по мне быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах мелькнула тень удовлетворения, а губы тронула едва заметная улыбка. Экзамен на застольные манеры я сдавал без единого прокола.

Анна Францевна изящно промокнула губы салфеткой и, обращаясь ко всему столу, заговорила:

— Какое тяжелое, но поистине божественное провидение мы наблюдали недавно, господа. Чудесное спасение государя императора и всей августейшей фамилии при крушении в Борках. Вся столица, вся Россия сейчас в едином порыве молится за здоровье помазанника. Уверена, Мария Федоровна, и ваше почтенное семейство возносит благодарственные молитвы. В такие моменты особенно остро чувствуешь потребность в богоугодных делах, в помощи тем, кого судьба и так обделила… сиротам, оставшимся без защиты.

Ход был красивым, перевести разговор со спасения царя на религиозный экстаз, а затем деликатно подвести к необходимости раскошелиться на ее приют в знак благодарности небесам.

Но она недооценила людей, сидевших напротив.

Григорий Александрович Крестовников, зять Морозовой, аккуратно отложил ложку. Его лицо оставалось вежливым, но вот слова…

— Чудо — это прекрасно, Анна Францевна. Никто в России не умаляет милости Господней, — произнес он, глядя на опекуншу. — Но божественное провидение не отменяет человеческой халатности. Вы читали первые заключения комиссии? Чудо не спасло бы, не будь у государя богатырских плеч. А вот тот факт, что императорский состав гнали по ветхому полотну, на котором шпалы сгнили до состояния трухи… Вот где настоящая трагедия.