Ферзь

Глава 5

Глава 5

Глава 5

На чердаке было тепло, даже душно. Сивый как раз бесшумно прикрывал чугунную дверцу буржуйки, подкинув в топку пару свежих поленьев. Огонь весело загудел, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я открыл глаза и сел. Мышцы отозвались тягучей, но уже терпимой болью — болезнь сдавала позиции, оставляя после себя лишь глухую, остаточную слабость.

На чердаке заворочалась стая.

— Подъем, братва, — хрипло бросил я, скидывая с себя шерстяное одеяло.

Чердак мгновенно ожил.

Васян, Кот и Сивый без лишних слов начали натягивать рубахи. Яська неловко застегивал пуговицы искалеченной рукой. Бяшка, зевая во весь рот, натягивал куртку, Упырь протирал глаза, а Шмыга, как всегда, хлюпал носом.

Я поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Привычно накинул на плечи кожаную сбрую, проверил барабан револьвера и спрятал под пиджак. Поверх натянул пальто. Пальцы сомкнулись на гладком эбеновом дереве трофейной трости с серебряной борзой.

— Хорош телиться. Пошли.

Стая гуськом потянулась за мной вниз, гулко стуча подошвами по скрипучим деревянным ступеням лестницы.

На кухне было жарко натоплено, пахло свежим хлебом и густой пшенной кашей, которую Даша вместе с другими девчонками щедро раскладывала по глубоким глиняным мискам.

Мы расселись за столом. Застучали деревянные ложки. Горячее варево с маслом быстро прогоняло остатки сна.

Я ел молча, прикидывая в уме планы на день, как вдруг Упырь, выскребая остатки каши, недовольно звякнул ложкой о дно пустой миски и глухо, себе под нос забурчал:

— Расселись тут… Точно сиротки. Раньше хоть дело делали, а теперь? Жрем от пуза да на церковный колокол крестимся.

Кот, сидевший рядом, неуверенно хмыкнул, перестав жевать.

Я отложил ложку. Взял прислоненную к столу трость, и ее серебряный набалдашник сухо, веско стукнул по деревянному полу.

— Плохо, значит? — негромко спросил я.

Звон ложек на кухне мгновенно стих. Упырь напрягся, исподлобья глянув на меня. Васян и Кот замерли.

— Я спрашиваю: плохо вам? — Я обвел стаю тяжелым взглядом. — В тепле спать, вшей не кормить, кашу с маслом жрать? Хотите обратно в подворотню, где от мороза пальцы чернеют, а легавые сапогами по ребрам гладят?

Парни молчали, потупив взгляды.

— То-то же, — отрезал я, снова берясь за ложку. — Жрите и сил набирайтесь. Скоро работы столько будет, что волком завоете, вспоминая, как хорошо было сиротками сидеть.

Над приютом ударил колокол. Утренняя служба.

В молельне было холодно и густо пахло ладаном. Отец Иона стоял у аналоя — непреклонный и суровый. Настоящий солдат Церкви.

Я стоял в заднем ряду, перенеся вес на трость. Рука автоматически совершала крестное знамение, губы беззвучно шевелились.

Заеберем мы Старку, а клиент-то каждый день идет. Надо сразу приемщика сажать, чтобы ушел товар.

Мой взгляд заскользил по затылкам молящихся пацанов и остановился на спине Трофима Кашина.

Я усмехнулся. Трофим. Тот самый увалень, который на спор выпил банку чернил за три куска хлеба. Здоровый и тугодумный, но до одури исполнительный и честный — просто потому что у него не хватает фантазии на обман. Подходящая кандидатура.

Я успел шепнуть Васяну, чтобы запрягал телегу.

Едва отец Иона закончил службу, благословил нас сухим кивком и прижал меня взглядом.

Вздохнув, я начал читать молитву. Спустя две минуты закончил, перекрестился и пошел на выход вслед за парнями.

Времени в обрез: к полудню я обязан быть на Литейном, вроде Анна Францевна время уроков не назначала, но стоит явиться и уточнить.

Во дворе уже кипела работа. Мерин, вычесанный и запряженный в телегу, нетерпеливо переступал копытами. Возле него собралась вся стая.

— Васян, Кот, Сивый, — скомандовал я, подходя к телеге. — Дела у нас. Переезд. Поможете хорошему человеку. И ты, Бяшка, прыгай потом на Апрашку.

Я оглянулся и заприметил возле дверей приюта компанию старшаков, среди которых был и Трофим.

— Трофим! — негромко окликнул я. — Подойди-ка.

Здоровяк неторопливо приблизился, привычно переминаясь с ноги на ногу.

— Слушай, Трофим. Дело есть. — Я выдержал паузу. — Хочешь работу настоящую получить? Новую деньгу зашибать по-взрослому?

Трофим помялся, почесал затылок и неуверенно хмыкнул:

— Деньгу — это завсегда можно… А чего делать-то, Сеня?

— Посадим мы тебя сегодня в одну будку к лудильщику. Будет народ идти — посуду разную да чайники худые сдавать на починку. Твое дело — всё это добро принимать. Как взял — берешь карандаш и пишешь: кто принес, что принес и к какому сроку. В чужие дела не лезешь, не ругаешься. А вечером всё, что за день принял, в приют тащишь. Справишься?

Трофим насупился, шевеля губами, переваривая.

— Принять… записать… вечером сюда притащить. — Он тяжело кивнул: — Понял, Сень. А ежели торговаться начнут?

— А ты не торгуйся. Твое дело — только учет и приемка, — успокоил я его.

Лицо Трофима вдруг расплылось в широченной, искренней улыбке.

— Сделаю, Сеня! Будь спокоен!

— Вот и славно, размещайся. — Я запрыгнул в телегу, удобно устроив эбеновую трость между коленями. — Трогай, к Старке.

Подъехав к воротам, Васян спрыгнул и открыл их, а как вкатили внутрь, за собой запер. Когда телега тронулась по дороге, я оглянулся на приют и заметил, как Ипатыч закрывает калитку.

Через полчаса телега мягко скрипнула и остановилась у знакомой дощатой конуры на краю Апраксина двора. Даже сквозь уличный гвалт и морозный воздух до меня долетел въедливый, знакомый запах плавленого олова и канифоли.

Я тяжело спрыгнул на истоптанный снег, оперся на эбеновую трость и махнул Трофиму:

— За мной.

Толкнул створку и втиснулся внутрь. Жар от раскаленной буржуйки ударил в лицо. Старка сидел на своем привычном месте, склонившись над мятым медным кофейником.

— Здорово, дядь Старка, — поприветствовал я, приподнимая кепку. — Как договаривались, телега у ворот. А вот и смена твоя.

Я похлопал Трофима по широкому плечу. Здоровяк покорно стянул шапку и переступил с ноги на ногу, едва умещаясь в будке.

— Парень надежный, как скала. Гвоздя чужого не возьмет, — с гордостью отрекомендовал я. — Будет заказы принимать, а ты собирай инструмент.

Старка отложил паяльник. Его глаза прошлись по фигуре Трофима, задержались на его простодушном лице, а затем остановились на мне.

— Нет, — отрубил он.

Я осекся. Улыбка сползла с лица.

— Чего нет? Он только принимать будет и записывать.

Старка хрипло усмехнулся и потянулся за кисетом.

— Записывать он будет… А ты умишком-то раскинь. Он у тебя олово от сурьмы отличит? А латунь от меди? Принесет ему баба худой самовар, спросит цену за пайку. Он что скажет? А если ушлый мастеровой лом притащит и начнет в уши дуть, что это чистая медь, а там сплав копеечный? Его в первый же день вокруг пальца обведут и без порток оставят. Местные его не знают. Он для них — пустое место.

Старка был прав.

— Твоя правда, батя, — произнес я, признавая ошибку. — Недоглядел. И что предлагаешь?

Старка удовлетворенно кивнул, выпуская струйку табачного дыма.

— Оставляй его здесь. На три дня. Будет у меня на подхвате сидеть. Я ему за это время цены в башку вобью и научу металл на зуб и на вес чуять. Покажу местным. Вот тогда и поеду в вашу богадельню учить.

Трофим испуганно покосился на сурового инвалида, но промолчал, покорно вжав голову в плечи.

— Добро. Три дня, — согласился я.

— И еще одно, Сенька. — Голос Старки потяжелел. Взгляд опустился на культи, спрятанные под плотным фартуком. — Я мужик безногий. По лестницам на горбу прыгать не стану. Уговор жесткий. Посадят, где высоко, развернусь и уйду обратно.