Ферзь

— Сделаем в лучшем виде, — твердо пообещал я, хотя в голове зазвенел тревожный звонок.

Оставив Трофима в будке под суровым надзором старика, я выбрался на улицу, где у телеги меня ждали Васян, Кот и Бяшка. Морозный воздух остудил лицо, но проблему не решил.

Под мастерскую подходил пока только подвал, но там лестница. Хм, можно будет доски на нее положить, Старке тележку маленькую на колесиках, и он будет сам добираться, а разместить на первом этаже. Наверняка согласится.

Но была одна серьезная загвоздка. В подвале лаборатория.

Я потер переносицу и задумался. Надо будет с этим что-то решать.

— Так, братва. — Я обернулся к парням. — Васян, Кот, Сивый. Гоните обратно в приют.

— А Трофим? — нахмурился Васян, кивая на будку.

— Трофим в подмастерьях остался. Науку постигает. Бяшка, ты со мной.

Парни кивнули, запрыгнули в телегу, и мерин, послушно цокая копытами, потащил их в сторону Лиговки.

Я оперся двумя руками на трость и посмотрел на Бяшку.

— Ну что, Сусанин, — бросил я, — веди к своему купцу.

— Пойдем. — Бяшка шмыгнул носом и повел на Апрашку.

Я, прихрамывая, двинулся следом.

Апраксин двор встретил нас оглушающим гвалтом и густой, почти осязаемой вонью. Великое чрево петербургской торговли переваривало тысячи людей, изрыгая в морозный воздух запахи дегтя, прелого сукна, конского пота и еды из обжорных рядов.

Бяшка, оказавшись в родной стихии, юрким угрем скользнул вперед, прокладывая путь сквозь плотную толпу. Я старался не отставать. Вокруг кипела жизнь. Зазывалы надрывали глотки, хватая прохожих за полы пальто. В соседнем ряду двое ушлых приказчиков остервенело натирали куском вонючего сала старые, потрескавшиеся штиблеты, чтобы в полумраке лавки впарить их какому-нибудь доверчивому крестьянину как новые.

Внезапно Бяшка резко затормозил и дернул меня за рукав. Его глаза испуганно забегали.

— Сеня… — зашипел он, вжимая голову в плечи и пытаясь слиться с тюками пеньки. — Легавые.

Я проследил за его взглядом. Действительно, у пересечения Суконной и Щипяной линий маячили серые шинели городовых.

— Не боись, — ровно процедил я, перехватывая серебряный набалдашник трости поудобнее. — Никто тебя уже не ищет. Да и мы по делу пришли. Выпрями спину. Идем ровно. Кто суетится — тот и виноват.

Бяшка судорожно сглотнул, но спину выпрямил. Я вздернул подбородок и неспешно, с достоинством шагнул прямо на городовых. Тонкая, дорогая трость в моих руках и уверенный, тяжелый взгляд сработали лучше любой охранной грамоты. Полицейские мазнули по нам равнодушными глазами и отвернулись — мало ли таких барчуков и приказчиков носится по Апрашке.

Мы свернули в Суконную линию.

— Вон там, — шепнул Бяшка, кивая на узкий, заваленный товаром закуток. — Кузьма Петров. Скряга, каких поискать, но место у него проходное.

Кузьма Петров оказался классическим базарным жлобом. Тучный, рыхлый мужик с сальной бородой сидел на перевернутой бочке среди рулонов самого дешевого, кричаще-пестрого ситца. Он громко сербал горячий чай из блюдечка, закусывая колотым сахаром.

Я подошел к прилавку и небрежно постучал тростью по деревянной стойке.

— Доброго здоровья, хозяин. Дело есть, — начал я без предисловий.

Кузьма нехотя оторвался от блюдечка, смерил меня подозрительным взглядом, задержался на серебряной борзой в моей руке и только потом узнал моего спутника.

— Бяшка? Ты, что ли, оборванец? А это кто с тобой? Никак барин молодой?

— Мы партнеры, Кузьма Петрович, — перехватил я инициативу. — И у нас к тебе предложение. Мне нужна половина твоего прилавка. Плачу десять рублей в месяц.

В его заплывших глазках мгновенно вспыхнула жадность, но тут же сменилась въедливой настороженностью.

— Десять целковых? — Кузьма вытер мокрые усы рукавом. — Сумма хорошая. Только ты мне зубы не заговаривай, шустрый. Чем торговать-то будете? Ежели краденым каким добром или рваньем вшивым — не пущу! И не просите! У меня место приличное, репутация! Мне проблемы не нужны.

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Товар чистый, благородный, — честно, глядя ему прямо в глаза, заявил я. — Сукно, пальто, пиджаки. Все прямо из мастерских приюта Шаховского. Качество!

Кузьма скривился так, будто раскусил гнилой лимон.

— Из приюта? Сиротская стряпня? Да они там только сопли на кулак мотать умеют! Знаю я эти богадельни — швы кривые, нитки гнилые. Кому этот мусор на приличном ряду торговать? Меня ж засмеют!

— А ты не суетись, купец. — Я усмехнулся. — Я тебе кота в мешке не продаю. Через пару дней глянешь образцы. Пиджаки, сукно. Сам пощупаешь, на свет посмотришь. Гарантирую — ахнешь. Качество хорошее, и цена просто песня. Если не понравится — разойдемся. Идет?

Жадность снова вступила в борьбу со скепсисом. Кузьма пожевал губами, прикинул выгоду от десяти рублей просто за место на прилавке и нехотя кивнул.

— Добро. Тащите свои образцы, — буркнул он, возвращаясь к остывающему чаю. — Поглядим, что там ваши сиротки насобирали. Но деньги вперед!

— Будут тебе деньги. Готовь прилавок. — Я коротко кивнул, развернулся и, опираясь на трость, зашагал прочь от лавки.

Выбравшись из тесных рядов на открытое пространство рыночной площади, я остановился. Пальцы привычным движением скользнули в карман жилета и выудили тяжелые трофейные часы-луковицу. Щелкнула крышка.

Стрелки неумолимо показывали десять минут одиннадцатого.

Времени оставалось в обрез, но запас у меня еще имелся.

А значит, можно успеть закрыть еще один важный вопрос.

— Значит так, Бяшка, — повернулся я к запыхавшемуся мелкому. — Дуй бегом в приют. Передай Варе, пусть первые образцы пиджаков выгладят так, чтоб об их стрелки порезаться можно было. Ни единой торчащей нитки. Завтра или послезавтра потащим их Кузьме.

— Понял, Сеня! Одной ногой там! — Бяшка шмыгнул носом и мгновенно растворился в серой базарной толпе.

Я перехватил трость, вышел к краю площади и властно поднял руку, выхватывая взглядом свободного лихача на хорошем рысаке.

— К Разьезжей! — крикнул я, тяжело забираясь на кожаное сиденье пролетки.

Извозчик гикнул, хлестнул лошадь, и пролетка с резким рывком сорвалась с места. Часы тикали.

Добравшись до нужного дома и спустившись по крутым, выщербленным каменным ступеням, я глухо стукнул тростью в тяжелую дубовую дверь полуподвала.

Створка приоткрылась и наружу выглянула Мари. Увидев меня, девушка на секунду замерла, а затем ее лицо озарилась искренней улыбкой, она явно была рада.

— Арсений! — Мари распахнула дверь, внимательно вглядываясь в мое осунувшееся лицо. — Вы совсем пропали. Я… мы уже начали волноваться. У вас всё хорошо? Вы так бледны.

Она распахнула дверь, впуская меня внутрь.

— Дела, мадемуазель Мари. Занедужил, но теперь иду на поправку.

Девушка сочувственно покачала головой, ее огромные глаза блеснули тревогой.

— О, mon Dieu! Вам нужно лучше питаться и беречь себя в этот ужасный мороз. Знаете, что? — Она чуть зарделась, но решительно посмотрела на меня. — Приходите к нам завтра на ужин. Дедушка будет рад, да и я приготовлю что-нибудь особенное.

Внутри меня на секунду проснулся скепсис.

— Буду польщен, Мари, — кивнул я. — С превеликим удовольствием.

В этот момент в мастерской появился Иван Ермолаевич. Он вытер руки о плотный кожаный фартук и кивнул внучке, отсылая ее за ширму.

— Здравствуй, Арсений. Проходи к верстаку.

Паланто не стал тянуть резину. Он подошел к нише, где в толстую кирпичную кладку подвала был вмурован тяжелый железный сейф, провернул ключ и извлек пухлый бумажный сверток.

— Твои деньги с вычетом моей работы.