Страница 62 из 175
По ходу, не совсем лажаю – к нам подскакивает пышная, черноволосая Мариана, ее тоже позвал на свадьбу, и начинает отплясывать со своим Умберто. Уверен, у них выходит аутентичнее. Под конец Мариана бросается к нам, и я танцую еще немножечко с ней и с Оксанкой втроем. Чмокнув нас обоих в щеки, она метелит к орущим где-то за кадром двойняшкам, а я дотанцовываю со своей обалдевшей от счастья невестой.
- Че, не ожидала, - спрашиваю ее на ушко свистящим шепотом, даже не надеясь, что она услышит меня под шквалом аплодисментов. – Угодил?
- Андрюшка-а-а, - почти стонет она, - да ты совсем завалить меня хочешь...
- Потерпи... не здесь...
- Пощади... я ж тащусь от тебя... от танцев твоих... от того, какой ты сексуальный мужик у меня... блин, - смеется, - ты хоть в курсе, про что та песня на испанском?
- Не-а. Какой-то тимбурон?
-
El
rey
tiburon
. «Любовник-акула». Дон Жуан. Который любит сисястых русалочек щупать, - она давится от счастливого смеха.
- Блин, так про меня ж тогда, - улыбаюсь.
- Томочка, какой муж у нашей Оксаночки хороший, - говорит бабушка Зоя, даже голоса не понижая. Матери моей меня нахваливает, а мать стоит, наслушаться не может. «Довольна», - думаю, «одного пристроила». – Серьезный, умный, спокойный. Солидный. Специалист большой. Настоящий мужчина, - ага, это ж тоже все я. – С аэродрома меня забрал. На машине катал, старую перешницу. А танцует как – засмотришься.
- Блин, Ксюха, вот вы редиски, - Настюха рыдает еще похлеще, чем на собственной свадьбе. Хорошо виден ее животик, который Штеффен то и дело поглаживает. Как она мне ни песочила там, на выкупе – кажется, вторая беременность сделала ее нежнее по отношению к Еве, девчонка так и вьется вокруг нее. – Вот припомнила б тебе твое обещание, но, блин... смотрю на вас – язык не поворачивается... будьте счастливы... засранцы вы... всё... да всё... – отмахивается она, когда Оксанка целует ее, благодарит и тоже всплакивает. Жидкая она у меня на расправу.
- Это она о чем? – осведомляюсь я.
- На их свадьбе я поймала букет, - произносит Оксанка с мягкой улыбкой, провожая взглядом пузатую, рыдающую Настюху в свите из мужа и ребенка.
- Да ну?
- Вернее, он мне достался. Когда ты уехал... вернее, когда тебя увезли оттуда, она собиралась бросать букет. Сзади нее выстроились девушки. Я не пошла. Стояла в стороне, она заметила. У меня, наверное, вид был такой... Короче, она вдруг резко так всем заявила: «Так, девчонки, букет забронирован!» - подошла и отдала его мне. Сунула в руки. Когда я стала отказываться, она на меня рявкнула и сказала, чтоб я не выделывалась. Что я заслужила этот букет. Только взяла с меня обещание, что если буду выходить замуж, то за кого угодно, только не за ее долбанутого троюродного братца.
А теперь он – твой муж, думаю с удовольствием. Она читает мои мысли и тянется поцеловать меня. К нам лезут разные гости – родные, неродные – высказать поздравления. А мы их принимаем – благодарно, терпеливо. Стойко.
Но когда проходит некоторое время, и я случайно бросаю на нее взгляд, то вижу, что ей... плохо. В смысле, Оксанку реально тошнит, и она держится из последних сил, но ведь держаться бесполезно.
Даже не заморачиваюсь на расспросах, тяну ее с места – черт, мы на самом главном месте, на возвышении, у всех на виду – и пинаю Ленку, мол, пойдем с нами, помоги невесте. Но мы не успеваем даже отдалиться от нашего стола – Оксанка себя уже не контролирует. Она отворачивается от всех гостей, а мы только и успеваем, что прикрыть ее. Потом Ленка тянет ее в туалет, а я бегу сообщить куда следует, чтоб убрали. Вроде не видел никто. Или почти никто.
А возвращается она с Ленкой уже ожившая да посвежевшая. Наверняка это все нервы.
Я вижу, как она идет ко мне со смущенным видом и решаю не подкалывать ее, а спрашиваю только, целуя нежно:
- Все о‘кей, малыш? Ты че это?
- Да, теперь нормально. Блин, вот позорище, - она тыкается в меня с несчастным видом.
Оксанка после поведала, что ее тошнило еще с утра, а бабушка Зоя-мисс Марпл все подметила и спросила без обиняков:
- Внучечка, ты что – беременна?
Оксанка же на это ей сказала, мол, нет, ба, этого не может быть.
- Никто ж ниче не видел, - отмахиваюсь теперь от ее заморочек. – Так, а ну пойдем танцевать! – и пусть, глядя на наши танцульки, отвлекутся даже те, кто видел.
«
Медовый меся-а-а-ац...
» - орет какая-то песня. Джазз-бэнд вышел «покурить» и нам поставили нечто такое, чему явно сто лет в обед. Но мне на это абсолютно наплевать.
- Любимый, это ж не твой формат, - шелестит мне она, а глазки опять влюбленные-влюбленные, как у котеночка, обдолбавшегося валерианкой. Опять кайфует, чувствую.
- А перед кем мне стесняться, - говорю степенно. – Я теперь человек женатый.
И кружу ее по залу, кручу с мордой серьезной, как кирпич – блин, надеюсь, ее не стошнит опять - а всем остается только расступаться, давать нам дорогу да ахать, как «здорово» мы с ней танцуем.
Даже не знаю, чего это я так разошелся – может, мне наоборот хочется, чтобы сейчас ей стало уже реально плохо, и у меня появилась бы уважительная причина вывести ее на воздух, а там залезть в какие-нибудь кусты, где и продолжить обряд венчания? Да, я хочу ее, думаю, глядя на нее, раскрасневшуюся, возбужденную, любимую, со сверкающими глазками, светящимися только мне, мне одному. И я люблю ее за то, как она сейчас на меня смотрит.
«Ничего себе», - слышу у себя за спиной и чувствую, как восхищаются... мной, кажется? Тем, как я танцую? Но мне плевать на это. Ее счастливые, горящие от счастья глазки, пылающие мне навстречу таким восхищением, такой любовью – вот что по-настоящему заставляет меня почувствовать себя импозантным, привлекательным мужчиной, каким-то... крутым мужиком, от которого так нереально прется такая красавица. И не танцы тут вовсе рулят, думаю. А ей иногда улыбаюсь едва заметной, победоносной, покровительственной улыбкой, будто я тот еще принц.
Муж
.
Потом нам с ней подтасовывют других партнеров – я танцую с тещей, которую мне теперь предстоит называть мамой, после – с бабушкой Зоей. Оксанку вручаю своему отцу, а он передает ее фадеру. В отличии от моего отца, который сам как-то про себя говорил, что на танцполе двигается, как спотыкающаяся кочерга, фадер и мотя прекрасно танцуют, хоть моте ходить теперь тяжеловато, со склерозом-то. Видать, над некоторыми вещами даже болезни не властны. Фадер расплылся перед Оксанкой в несметных лучистых морщинках, под которыми не так заметно, что он из конопатой эккштайнской линии. Уверен, он говорит сейчас Оксанке: «