Давай по-взрослому

А время идет очень быстро, и поэтому я с удивлением отмечаю, что был – да, был позавчера у нас с ней мальчишник с девичником – мы с Майнхольдом, Тохой и Деней бухали в Лемон Пиле, а Ленка и Ренатка еще ранее забрали Оксанку у меня из-под носа, налили ей прямо на пороге полнехонький стакан шампуня, а после увезли в неизвестном направлении.

Мы с пацанами потом поперлись в Силк смотреть стриптиз, поскольку Майнхольд уверял, что мальчишник без стриптиза – это плохая примета и к несчастливому браку.

- Ах...еть, пацаны, а у этой какие... – это Деня-колхозник заценил как раз одну особенно понравившуюся девушку.

Нет, он не то, чтобы совсем дикарь. Просто забот дома много, а выгуливают его редко. Пашет автомехаником в Бад Карлсхайме на тюнинге. В шестнадцать лет его девчонка залетела от него и его на ней женили. Ничего, живут вроде. До тридцатника ему еще годиков пять мотать, а пацан у них уже в школу ходит. Так что пока я тут всё по жизни определялся, у него уже семья, брюшко, и – вот падлой буду – волосы редеют на башке. Но, по-моему, он не жалуется, ему нравится его работа. Тачки любит.

Ринулся смотреть Примаверу, на которой мы сегодня, понятно, не поехали:

- Бля, вещь… А

дремомент

, крутящий момент какой… сколько? Ты че, Андрюха… Давай на Порше-тюнинг ее загоним, они те чип настроят… ваще ох…еешь…

Санек ни звуком не подколол мой выбор – решение жениться - и жениться на Оксанке. Когда бухали, спросил только: - Сказал?

Про Тину, мол. Будь он на моем месте – блин, во-первых, он бы на него не попал, а во-вторых, заранее проверил бы свою нареченную в группе. Так что рассказывать потом уже было бы нечего. Но я – не он.

Я чокаюсь с ним и машу отрицательно головой: - Потом. Щас нормально все.

- Узнает.

- Не, я скажу раньше. Со свадьбой разрулим – тогда.

Он только кивает и больше не возвращается к вопросу.

А сейчас я везу ее в Ротентор, в «комнату невесты», из которой увезу завтра уже в штандесамт, а после – венчаться.

Да, совместного распила бревна и местного «польтерáбенда», на котором накануне свадьбы от большого ума разбивают унитазы и тому подобную керамику, у нас не будет, зато, блин, будет выкуп. И бесполезно говорить ей, что это немодно и несовременно – она в этом непреклонна. Еще она непреклонна в том, что нашим свадебным танцем будет вальс. Не дал я себя уломать на то, чтобы переться на курсы танцев – уж какие тут курсы, некогда –, и мы несколько раз запускали сопроводиловку дома, а сами кружились в гостиной под видео. Она вздыхала, мол, вся надежда на то, что я хорошо танцую, может и так сойдет.

В Ротенторе я еще тусуюсь с ней некоторое время и после финальной репетиции танца у ее родителей в гостиной пытаюсь затащить ее по-быстренькому на чердак – что, у ее отца все еще не готова сауна?

Тут только замечаю, что мою девочку колбасит и знобит. Точняк: она горит, у нее температура – тридцать восемь с хвостиком.

- Блин, Оксанка, вот как это можно не заметить, что у тебя температура, а? – наезжаю на нее, уложив на диване и пичкая антигрипповыми. – И давно уже так? На траве застудилась? Сегодня утром тоже было? И как мне теперь, блин, ехать?

Но она, кайфуя от моей заботы и моих наездов – ни разу не ухаживал за ней, больной – настаивает, что просто переволновалась и нежно уверяет меня, что к завтрашнему дню оклемается.

Я полагаюсь на ее слова и оставляю ее, а сам то и дело звоню ей по дороге, за что наезд получаю уже от нее. Ночую у моих вместе с Тохой-братаном-дружком. Музыкальная сопроводиловка не с него одного завтра. Совсем без нашего звездного джазз-пианиста нам будет не обойтись, но он вместе со своими пацанами подгонит себе зама.

Еще не так рано темнеет, но уже пришла осень. Об этом зияют багровеющие раны дикого винограда на бугристом, каменно-сером теле горы. За все эти годы мы к ним привыкли, и своей кровавой краснотой они не режут нам глаз.

- Ну что, готов? – это не он, а отец спрашивает, когда мы вечером пьем пиво втроем на балконе.

- Канеш, - пожимаю плечами.

Мать уже легла, объявив, что в отличие от нас-обалдуев завтра, в такой важный день она хочет быть свежей и выспавшейся.

- Ишь ты, крутой какой, - смеется отец. – Ничем-то тебя не проймешь. А недавно за уши было не подтащить, все отбрехивался. Когда надумал?

- Да что тут думать, - повторяю его же слова. – Давно было пора.

- Понятно. Посмотрим завтра на тебя, как запоешь. А то потом-то не отвертишься уже...

Отец любит иногда подкалывать меня моей, как он говорит, «адвокатской вертлявостью», но я никогда на это не обижаюсь, потому что шутки его понимаю всегда и всегда правильно. А сейчас меня тянет сказануть ему что-нибудь борзое вроде «пожизненное сейчас отменили», но вместо этого я просто улыбаюсь. Мне почему-то кажется, что он окончательно уверяется в том, что решил я твердо. Читаю это в его спокойной улыбке.

- Да готов он, готов, - бурчит Тоха по-русски. Даже дома с родителями теперь на нем говорит.

Нет, Ренатке явно полагается медаль «За заслуги по распространению русского языка среди детей переселенцев». А мать смирилась с русским. Ренатка-то ей все была по душе, кажется. Вообще, она немного Анушку напоминает – такая же волевая, уверенная в себе и привлекательная. Только меньше пиарится со своей внешностью да интеллектом и шарит в программировании, а не в архитектуре.

Брат не смотрит на нас, а пытается одним глазом заглянуть в бутылку с пивом. Его там осталось на донышке, поэтому он вскоре переключается на свою татуху, играет жидкими мускулами, заставляя плясать нотки, а свободной рукой скребет в башке с идеальным, как всегда, склеенным воском-гелем причесоном. Его жаркие глаза героя-любовника наблюдают за его упражнениями с отупелой озадаченностью, будто он не фигней страдает, а пытается в уме решить какую-то нерешаемую теорему. Вон, даже лоб нахмурил. Только дебил не поймет, что братан о чем-то переживает.

- Че грузишься? Нормально все будет, – толкаю его под бок, полагая, что ему и переживать-то больше не о чем, только как бы завтра не запороть обязанности дружка. – Там в основном че надо – бухать да угадывать. А бабки дам я тебе, не боись, хватит. Ну, как туфель своруют – еще отжиматься может заставят. Чего – мне Майнхольд объяснял, - оправдываюсь перед отцом, качающим головой с шутливым неодобрением, мол, пофигизму сбавь, сынок оборзелый. Как будто и не ты завтра женишься. Хотя он-то, кажется, давно понял,

что

для меня Оксанка. Просто сын таким образом проявляет эмоции – пряча их да отшучиваясь. Он же сам такой, отец. Да мы все такие – кроме Тохи.