Страница 120 из 175
Мало того, что уже разговоры их наводящие про ее работу, про то, что она, беременная, вкалывает за двоих – это больно и меня напрягает тоже. Что я не раз думал, мол, вот не стоит ей так допоздна засиживаться. А она засиживается, потому что порой не находит мужества уйти раньше. Потому что боится, что ее тоже выкинут на улицу под каким-нибудь подставным предлогом, даром, что законодательство беременных защищает – для «больших» трудовые законы не писаны. Потому что авансом боится за возвращение из декрета. Потому что всего боится, больше всего того, что ее потеря работы оставит нас без средств к существованию. Типа, наши средства к существованию – это
ее
головная боль теперь. И мне больно за то, что она, беременная, взвалила на себя, свои сутулые плечи и это бремя тоже. Бремя материальной ответственности за нашу семью. Мало этого?
Мало. Это ведь только один гвоздь. Один штырь, который тесть и теща вколачивают в меня сейчас. А есть еще и другой.
Я
облажался. Я облажался так, как только мог облажаться мужик, ответственный за семью: я снял с себя ответственность и спихнул на нее. На беременную жену. Я расстроил родителей – ее, своих. И я не обнаруживаю попыток что-либо исправить.
Вместо этого я даю себя уболтать на увеселительную прогулку на море, будто это море мне по колено. Будто есть повод веселиться. А сам покуда спортивным бегом занимаюсь вместо того, чтобы сломя голову носиться по городу в поисках работы. Сеть ковырять до полного ее обвала. Говорить с кем-то. Делать что-то. Только попусту на жопе не сидеть.
Так сказать, что я сейчас чувствую? А вот что: злость. Все это меня бесит так, что я готов их всех прибить... нах...й вслух послать. Они полоскают ей мозги, пытаясь настроить против меня, ее мужа, отца ее ребенка. Она доверяет мне и никогда ни о чем не спрашивает. Она верит, что я сам знаю, как лучше и сам справлюсь. А они... Во мне кипит, бурлит все, рвется наружу, пока я, затаив дыхание, жду, что скажет она, и злюсь. Жду малейшего ее косяка, чтоб хоть как-нибудь вздохнула, хоть как-то показала, что недовольна мной. Чтобы дала мне наконец долгожданный повод для взрыва, дала мне разрядить свою злость.
Его нет. Нет повода.
- Кормить семью не зазорно никому, - говорит она спокойно. Держится. – Я рада, что моей зарплаты хватает. И машина на ходу. А квартирой Андрей нас обеспечил. Мало у кого из знакомых есть свое жилье, тем более в этом городе.
Давай, девочка. Женушка.
И она дает:
- Мало ли что – работу потерял. Сейчас кризис. Многие теряют. А он успел уже нормально попахать. Ему можно отдохнуть немного. Найдет. Он хороший специалист.
- Может ему квалификацию поменять? – горестно спрашивает теща. – Ну... переучиться там...
А она, моя умничка, вместо того, чтоб взорваться и сказать им, мол, некуда уже переучиваться, на кого ему учиться, это другим у него учиться надо, говорит спокойно:
- Нет, это не нужно. У него есть все, что требуется. Он найдет, не переживайте. Все будет хорошо.
- Да откуда ты знаешь... Слишком там у вас конкуренция большая, устроиться тяжело... – галдят они, не слушая ее. - Пусть бы поискал чего попроще... В другом месте... И ты бы – тоже... А квартиру вашу сдавать можно, всё – деньги...
Она наверно еще долго с ними говорит, приводя в ответ их доводам свои. Спокойно, терпеливо. Делая вид, что слушает. Давая им договорить.
Не знаю. Не слышу. Мне хочется реветь, выть. Мне не дали выхода для взрыва, поэтому мне душно, меня распирает, и я вышатываюсь из дома выпустить пар.
Не знаю только, куда конкретно его выпускать. Шарюсь по Эльзенбергскому парку, как неприкаянный. Может, нажраться пойти куда-нибудь? Тогда точно – привет стереотипам. Алкаш безработный. Или может... Да нет, за кокаином на Жанку мне сейчас вообще не хочется. Если водяра или, там, пиво – дело ужасающе недорогое, то первый – совсем другая ценовая категория. Да и... не в тему как-то. Хрен его знает, как это настроение описать, когда мне надо было, только сейчас не оно это, однозначно.
Юлю тут по скользким дорожкам в своих мокрющих беговых шмотках, пропотевший и замерзший. Вроде злость отпускает постепенно. Но все равно хочется идти куда-то и делать что-то, и я иду. Дохожу до высокой каменной стены Японского сада, переходящего в голую и облезлую по случаю зимы оранжерею, перехожу оттуда к одному из съемных четырехэтажных домов старого образца, давлю на звонок, относящийся, вероятно, к окошку, завешенному белыми волнистыми гардинами.
С чуваком, который открывает мне дверь, я расплачиваюсь в подвале и вот уже качу через куцую оранжерею, мимо Японского сада, Виллы и прудика напротив –
По льду не ходить. Опасно для жизни –
коляску цвета морской волны. Год назад, чуть больше, я на этом самом месте бесился из-за страстей с Оксанкой. С
той
Оксанкой. А теперь... Всего год назад моему полету на фирме, казалось, не было удержу, а меня убивали, ушатывали те неувязки, невзгоды в личной жизни, хоть я и отказывался самому себе в том признаваться.
А сейчас пытаюсь припомнить, что чувствовал тогда – и не могу. И понять мне себя, того, прежнего уже не дано, наверное. Постепенно ощущаю, что устал после бега. Или просто устал, хотя ничем сегодня больше не занимался.
Мыслей в башке у меня нет, зато через некоторое время я чувствую, как на меня наползает удовлетворение и размеренное спокойствие. И я даже могу сказать, в какой части тела оно зарождается, откуда распространяется по всему телу: из рук, держащихся за пустую коляску. Будто я – дед и мне ролятор нужен – на ногах держаться. А со стороны – так суперзанятой папаша-спортсмен-любитель, который прямо сразу после офиса и пробежки ломанулся ребенка забирать от няньки. Или из яслей. Интересно, а во сколько ясли закрываются. Со временем придется узнать. Если работу найду.
Поравнявшись с Хогвартс, вижу Бахтыярова. Узнаю издалека его худую, долговязую фигуру да шапку, нахлобученную на длинные патлы. Он играет с пацанами в баскетбол за сеткой, оцепляющей школьный хогвартсовский двор. Гляди-ка, а я думал, он и подпрыгнуть-то не в состоянии – нет, вон как распрыгался.
Невольно останавливаюсь, наблюдаю за ним некоторое время. Все такой же худой, как сопля. Лицо его плохо видно издалека, да и вряд ли чего нового на нем увидишь. И все же, что-то в нем изменилось. Раньше от алканов по ту сторону прудика, на которой «
Кормить
(уток)
воспрещается
», его отличали, разве что, его черные с ног до головы шмотки.
А теперь...
Он на работе