Страница 53 из 61
Прошло около десяти минут, показавшихся вечностью. Каждая секунда тянулась, как целый час, наполненная внутренним напряжением и ожиданием. Вдруг послышался грохот доспехов. Звук, от которого кровь стыла в жилах, предвестник неминуемой беды. И в эту же секунду в поле зрения вылетела лошадь с всадником на спине и понеслась к воротам. Фигура всадника была тонкой, а по плечам развевались белые… волосы? Первой моей мыслью было, что Сейфи бросил меня и сбежал один, оставив меня здесь, на верную гибель. Отчаяние пронзило меня насквозь.
Но звук борьбы заставил меня снова прильнуть к щели. Киттен, пойманный стражниками, отчаянно вырывался, указывая в сторону ворот. Его крики, полные боли и отчаяния, пронзили меня насквозь, как острые клинки.
– БЕГИ, ЛИМА! НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ НА МЕНЯ, БЕГИ! – он кричал вслед уезжающему всаднику так отчаянно, что я сама поверила, будто сбежала на той лошади.
Только сейчас я заметила, что у дверей кухни, заливаясь слезами, стоит лишь одна девочка. Младшая. Её маленькое личико было искажено горем, но она стояла неподвижно, не смея пошевелиться, как застывшая статуя. Моё сердце упало. Он подставил её, старшую. Переодел её в меня. Отправил её на смерть. Эта мысль, холодная и беспощадная, пронзила меня до самого нутра, обжигая ядовитым пламенем ужаса и вины. Это был не Сейфи, кто сбегал, это был его продуманный план - как обезопасить меня.
Я хотела выскочить, закричать, остановить это безумие, но тело сковало холодом, словно льдом. Каждый мускул напрягся, но я не могла сдвинуться с места. Если я сейчас вылезу – все их усилия, все их жертвы будут напрасны. Сжав зубы до боли, я смотрела, как он извивается среди блестящих лат, как чей-то бронированный кулак бьёт его в живот, заставляя обмякнуть на руках стражников. Как его уводят внутрь замка. Слёзы ручьём текли по щекам. Чтобы не закричать, я обеими руками зажала себе рот, но не могла отвести взгляда от щели, словно прикованная к этому ужасному зрелищу.
– Догнать её! – разнёсся по двору зычный голос. Он был полон ярости, и я поняла, что они не остановятся, пока не поймают ту, кого считают мной.
Стража засуетилась, седлая коней, и бросилась в погоню за исчезнувшей в ночи малышкой. Звук копыт, крики, топот – всё это постепенно стихло, удаляясь, растворяясь в предрассветной тьме. Двор опустел, и наступила тишина, оглушающая и давящая, прерываемая лишь моим собственным судорожным дыханием.
Я не знаю, сколько времени просидела в этой бочке, дрожа от холода, вины и ужаса. Время растянулось, заставляя прислушиваться к каждому шороху, каждому звуку, что доносился извне. Тело затекло и ныло от неподвижности, каждая клеточка кричала от боли, но я не смела пошевелиться. И в тот момент, когда в глаз через щель ударил первый луч восходящего солнца, пробиваясь сквозь тьму, я почувствовала, как телега дёрнулась и медленно тронулась с места, словно пробуждаясь от долгого сна. Встрепенувшись, я снова посмотрела в свой глазок. Ворота. Мы проезжали ворота, и с каждым движением телеги я чувствовала, как этот кошмар остаётся позади. Я, наконец, покидала Стеклянный замок, оставляя за собой смерть, предательство и невыносимую боль. Но с ней я увозила и тайну, которая теперь стала моей. Тайну сферы и тайну Эрины. Её ветви, что теперь тихонько светилась под грубой тканью моего платья у самого сердца рядом со сферой.
Глава 12
Ехали мы несколько часов. Тележка тряслась, подпрыгивая на неровностях лесной тропы, и каждый такой толчок отдавался тупой болью в затёкших конечностях. В щель между досками, что стала моим единственным окном в этот новый, незнакомый мир, я могла наблюдать буйные заросли и бесконечные леса, сливающиеся в одну зелёную полосу, пока мы неспешно двигались вперёд. Возчик, человек, явно не обременённый благородным происхождением, напевал что-то себе под нос, мелодию незатейливую, но удивительно успокаивающую в своей простоте. Певчие птицы, щебечущие в кронах древних деревьев, вторили ему в такт, создавая удивительный, почти волшебный хор. Впервые за всю эту ужасную ночь, полную отчаяния и крови, я смогла задремать, пусть и в таком неудобном положении, окутанная вонью разложения и тоской. Краткий сон принёс лишь обрывки кошмаров, но даже он стал желанной передышкой.
Вдруг повозка резко остановилась, и меня швырнуло вперёд, ударив о стенку бочки. От неожиданности я распахнула глаза, моментально возвращаясь в реальность.
Над головой послышался довольный голос тучного мужчины, видимо, того самого возчика. Он звучал грубовато, но в нём не было и тени аристократической надменности, к которой я так привыкла.
– В этот раз больше обычного! – пробасил он. – И не всё такое уж гнилое! Правда если бы меня не задержали на всю ночь, я бы привёз чуть посвежее. Но уж как вышло. Главное, доставил.
Мимо прошло несколько человек, их шаги гулко отдавались по земле. Они принялись разгружать бочки, судя по звукам, не менее охотно, чем сам возчик. Я нахмурилась, не понимая, о чём идёт речь. Мысли роем закружились в голове, но я тут же одёрнула себя. Сейчас не время для размышлений, сейчас – время для осторожности.
Вскоре мою бочку подхватил худощавый юноша, и она закачалась, поднимаясь в воздух. Его голос был молод и немного сипловат.
– Ох, эта прям тяжёлая! – воскликнул он, надрываясь. – Наверное, много чего напихали. Прямо чувствую, как спина болит.
– У них пир какой был что ли? – скрипучий голос послышался откуда-то со стороны. Говорил явно старик, его слова прозвучали с едкой усмешкой. – И опять всё на выброс, пока мы тут…
– Да там одно за другим у них, – ответил возчик, в его голосе слышалось привычное презрение. – Сначала похороны, потом послы, потом казнь, пир за пиром. Не живётся им спокойно.
Эти слова, сказанные так буднично, как будто речь шла о смене погоды, ударили по мне с новой силой. Пир за пиром… Пока кто-то умирает и страдает, они там празднуют. Внутри всё похолодело от ярости.
– Пока эти ублюдки набивают животы, наши дети пухнут с голоду и питаются объедками! – злость, пропитавшая это выражение, больно кольнула под рёбрами, словно острое лезвие.
Я замерла. Я никогда не задавалась вопросом – как живут за стенами замка. Мой мир был ограничен его хрустальными стенами, интригами двора и уроками этикета. Голодные дети? Объедки? Это было так далеко от моего понимания, так чуждо моей реальности, что я почувствовала себя запятнанной, словно их слова оставляли на мне грязные отпечатки. Моя собственная боль казалась ничтожной по сравнению с их повседневным выживанием.