Страница 3 из 61
Мы спустились в самый низ замка-древа, где извивающиеся корни создавали огромную залу, естественную и величественную, словно часть самой природы, воплощённая в камне. Потолок, словно живой свод, был украшен тремя магическими сферами, что горели там, словно маленькие солнца, медленно кружась по кругу и наполняя пространство мягким, пульсирующим светом, который играл на гранях колонн. Их сияние отражалось в отполированных поверхностях, создавая игру теней, которая, казалось, танцевала под печальную мелодию, что доносилась откуда-то издалека. На алтаре, стоящем строго посередине залы, уже лежало безжизненное тело Королевы - Илиазы Эймин Таурелин, обрамлённое огромной кучей цветов, которые источали приторно-сладкий аромат, пытаясь заглушить запах смерти.
Запах мёда и земли, столь привычный для Двора Жизни, теперь смешивался с едким запахом скорби, от которого першило в горле. Дворяне, стоящие плотным кругом по всему залу, промакивали глаза шёлковыми платками, оплакивая Её Величество. Кто-то делал это искренне, с глубокой печалью, а кто-то – вынужденно, лишь для соблюдения приличий, для поддержания своего статуса. Надо признать, что многие из них были хорошими актёрами, их лица выражали поддельную скорбь с таким мастерством, что обычный фейри, не искушённый в интригах, вполне мог бы им поверить. Но мне было не впервой видеть их ложь, ведь отец научил меня читать между строк, различать полутона фальши, которая была второй натурой для фейри. Мои кошачьи глаза, привыкшие видеть больше, чем другие, без труда отличали искренность от притворства. И сегодня зал был полон лжи, как и всегда.
Сцена была странным противоречием природного величия и тщательно исполненной театральной скорби. Я сделала шаг в сторону, подальше от самых видных дворян, чьи глаза то и дело скользили по мне, оценивая степень моего траура. Мой отец, Верховный Советник, уже стоял чуть позади королевской семьи, его обычно невозмутимое лицо было омрачено глубокой, искренней печалью, которую невозможно было сфальсифицировать. Юстейл Лотторен всегда был человеком чести, и смерть Королевы Илиазы, с которой он работал веками, явно затронула его. Его фигура, высокая и статная, немного сгорбилась под весом этого горя.
Все взгляды были прикованы к алтарю.
Жрецы, чьи мантии были расшиты золотыми нитями, символизирующими бесконечную Жизнь, медленно вышли к изголовью алтаря. Их движения были размеренными, словно они двигались не в пространстве, а сквозь поток времени.
По правую руку от них, заняв свои законные места, встала правящая семья Двора Жизни. Король Исирей Эдмин Таурелин, чей облик обычно излучал неприступную силу, сейчас выглядел сломленным. Слёзы стояли на его лице, отражая ту же печаль, что и в глазах дочери. Принц Аден Искилиан Таурелин, старший сын короны и объект моей всепоглощающей неприязни, стоял рядом с отцом, но даже его хищные черты были смягчены — или он просто умело играл роль скорбящего наследника, чему я бы не удивилась.
Рядом была Эрина.
Моя подруга, наследница престола — Эрина Афиана Таурелин, прижимала к груди крошечный кокон, завернутый в тончайшее кружево. Там спал новорожденный принц Амиан Эларион Таурелин. Она была измождена, но держалась невероятно стойко.
Невозможно было не заметить глубину горя, с которым Король смотрел на свою умершую жену. Этот взгляд, полный невыносимой нежности и утраты, был истинным, и никакая королевская выдержка не могла скрыть его. Фейри любят глубоко, но редко показывают это миру; Исирей не пытался спрятать свою боль. Это было первое, что я видела в нём, что вызывало не презрение, а смутное уважение. Любовь их была легендарной, и видеть, как эта легенда разбивается о смерть, было больно даже мне, стороннему наблюдателю, стоящему в тени.
Шаманы сделали глубокий вдох, их грудь расширилась, и они завели свою песнь.
Песнь призыва.
Голоса их были низкими, горловыми, наполненными первозданной силой самой жизни, словно они говорили на языке земли, на котором шепчут корни и вздыхает кора. Это был не просто траурный плач, а могущественный призыв к великому Древу принять в свои объятия тело Её Величества, чтобы её душа и магия вплелись в силу Корня, укрепляя наш Дом. После того, как четыре века назад был подписан мирный договор, тела фейри больше не предавали земле в обычном смысле — земля, как и великое Древо, стала принимать их души и силы в себя, становясь частью магического единства.
Это было последствием священной клятвы.
Я всегда верила, что это чудесное слияние стало возможным благодаря объединению Дворов, благодаря тому миру и дружбе, что скрепили наши народы. Смерть в Дворе Жизни была лишь переходом в бесконечную, питающую энергию нашего Чар-Древа, позволяя каждому умершему, казалось, остаться рядом, стать частью этой великой, пульсирующей силы, которую мы все ощущали. Это было торжество единства, которое нам подарило мирное соглашение, а не раздор.
Пение стало громче, проникая в самые кости.
Магические сферы, что висели под сводом залы, начали вибрировать, их пульсирующий свет усилился, и сам потолок, казалось, ожил. Стены покрылись тончайшей сеткой цветов и золотистого свечения, пульсируя в ритме шаманского пения. Эти живые вибрации спускались вниз, и я чувствовала, как воздух вокруг меня наполняется плотной, осязаемой магией, сладкой и дурманящей, словно нектар самой жизни.
Наконец, сверху стали спускаться тонкие, светящиеся стебли.
Первые ростки, нежные, как лунный свет, коснулись белоснежной кожи Королевы Илиазы. Они были медлительны, осторожны, словно боялись потревожить её покой, но их прикосновение было пропитано чистой, концентрированной магией Древа. Ростки нежно обвивали хрупкие кисти и щиколотки, продолжая окольцовывать её тело до локтей и колен, а затем поднимались выше, к плечам и бёдрам, готовясь к полному слиянию с Древом.
Это было зрелище ужасающей красоты.
Растения, сплетаясь в единый, живой жгут, осторожно приподняли безжизненное тело в воздух. Они начали быстро обвивать её в плотный кокон, оставляя лишь лицо. Я видела тень мягкой, почти счастливой улыбки, застывшую на её губах, словно она предвкушала встречу с вечностью, с великой силой, которая ждала её в Корне.
Пение достигло апогея.