Страница 8 из 79
Глава 4
POV: Соль Уджин
Мир всегда был красным.
Красным был песок на арене, когда солнце, палящее и беспощадное, выжигало глаза. Красной была пелена, застилающая взор, когда я вырывал кадык очередному противнику. Красным было небо над головой, когда я лежал в грязи, ожидая, что сердце наконец остановится.
Боль — это единственный язык, который я понимал. Она была моим отцом и моей матерью. Она учила меня: если болит — значит, ты жив, а если не болит — ты уже мертв.
Я открыл глаза.
Темнота. Не красная. Черная и густая, она пахла сушеными травами и старым деревом.
Где я?
Тело не слушалось, оно было чужим. Обычно я чувствовал каждый свой мускул, каждое натяжение сухожилий, готовый в любой момент сорваться с места и убить, но сейчас мое тело было ватным, тяжелым, словно налитым свинцом.
Я попытался пошевелить рукой. Острая вспышка боли пронзила плечо, но это была не та, привычная, рвущая боль. Это была тупая, ноющая пульсация. Я скосил глаза. Бинты, белые, чистые бинты.
Воспоминания нахлынули мутным потоком.
Клетка, галдеж толпы и смех. Я ждал конца, мечтал о нем. Я устал убивать, устал выживать. Я просто хотел, чтобы меня выбросили на свалку, где вороны доделают работу.
А потом появилась Она.
Женщина с глазами цвета замерзшего озера. Она не пахла страхом. От всех пахло: от надсмотрщиков — потом и дешевым табаком, от других рабов — мочой и ужасом, от аристократов — приторными духами, скрывающими гниль их тел.
От нее пахло холодом и чем-то сладковатым, как цветы вишни после дождя.
Она купила меня, десять золотых, огромная сумма за кусок мяса.
Я попытался сесть. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Я зарычал, ненавидя эту слабость. Слабость — это смерть, на арене, если ты не можешь встать, тебя скармливают псам.
— Тихо, — раздалось в моей голове.
Это был не голос, а воспоминание. «Живи».
Зачем?
Я огляделся. Комната была маленькой, но сухой. Подо мной была циновка, а не голый камень, сверху — теплое одеяло. Я провел рукой по ткани. Шерсть, колючая, но греющая. В последний раз я спал под одеялом… никогда? Я не помнил. Память до арены была стерта, выжжена ударами плети.
Я услышал шаги за дверью.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Я сжался, подтянув ноги к груди, игнорируя боль в переломанных костях. Спина вжалась в стену — единственную защиту, которой можно доверять. Взгляд уперся в дверь.
Если войдут с оружием — я брошусь в ноги и перегрызу сухожилия, если с сетью — попытаюсь откатиться.
Дверь скрипнула.
На пороге никого не было, только рука, дрожащая рука слуги, поставила на пол деревянный поднос и тут же исчезла, захлопнув створку. Щелкнул засов.
Еда.
Желудок скрутило спазмом, я смотрел на глиняную миску, от которой шел пар.
Это ловушка.
Нас так учили. Морить голодом три дня, а потом поставить миску с мясом. Кто набрасывался первым — получал стрелу в шею. «Терпение — добродетель воина», — говорил старый мастер над рабами, прежде чем выколоть кому-нибудь глаз.
Я ждал. Минуту, десять, час.
Стрелы не было, никто не врывался. Запах еды становился невыносимым, он проникал в ноздри, дурманил разум, заставлял слюну течь.
Я подполз к подносу. Движения были скованными, похожими на движения краба. Я принюхался. Рис и овощи, никакого запаха яда, я не чувствовал ни запаха горького миндаля, ни металла.
Я схватил горсть риса рукой — пальцы не слушались, чтобы взять палочки, и запихнул в рот.
Горячо и вкусно.
Я ел быстро, давясь, почти не жуя. Глотал большими кусками, боясь, что сейчас дверь откроется и еду отберут. Это был инстинкт зверя: набить брюхо, пока есть возможность.
Когда миска опустела, я вылизал ее до блеска.
Сытость принесла странное чувство, сонливость. Раньше после еды нас гнали на тренировку. А здесь? Тишина.
Я отполз обратно в угол. Мое место, мое логово.
Закрыл глаза и снова увидел Её лицо.
Она мыла меня, сама. Её руки касались моей кожи. Почему она не брезговала? Я — грязь и скверна. Даже священники в храмах отворачивались, когда мимо проводили гладиаторов, боясь осквернить свой взор. А эта женщина, одетая в шелка, стоившие больше, чем моя жизнь, опустилась на колени в помои.
«Ты — мой меч».
Вот оно что.
Я понял.
Я — инструмент.
Это было знакомо. На арене я тоже был инструментом. Мечом, который развлекает толпу. Но там я был расходным инструментом, меня использовали, чтобы сломать о чужие щиты.
Она же… Она хочет сделать из меня дорогой клинок. Тот, который хранят в драгоценных ножнах и достают только для того, чтобы отрубить голову королю.
Это меняло дело. Если я — ценный инструмент, значит, меня не убьют просто так. Меня будут кормить и лечить, пока я нужен.
Пока я острый.
Я посмотрел на свои руки. Бинты, шрамы, искривленные пальцы. Я сейчас тупой, ржавый нож, бесполезный.
Страх ледяной иглой кольнул сердце. Если я не восстановлюсь… если я останусь калекой… она выбросит меня? Вернет на аукцион?
Нет, я не вернусь туда. Лучше смерть.
Дверь снова открылась.
На этот раз это был не слуга.
Воздух в комнате изменился, он стал наэлектризованным, холодным и свежим.
Она вошла.
Без охраны, одна.
Она была безумна. Или невероятно глупа. Или… невероятно сильна?
Я напрягся, сканируя её. Нет оружия, тонкая шея и хрупкие запястья. Никакой магической защиты, которую я мог бы почувствовать своим звериным чутьем. Если я захочу, я смогу убить её за два удара сердца. Прыжок, удар в горло, хруст позвонков.
Она знала это, я видел это в ее глазах. В них был страх — глубоко, на самом дне, но поверх страха лежала стальная воля.
— Ты поел, — сказала она. Не вопрос, утверждение.
Ее голос был как звук колокольчика на ветру. Приятный и раздражающий.
Я кивнул, один раз.
Она прошла в комнату, шурша юбками, темно-синее платье, вышитое серебряными журавлями. Она села на низкий табурет, который принес слуга, и жестом велела ему уйти.
Мы снова остались одни.
— Болит? — спросила она, глядя на мои бинты.
— Терпимо, — мой голос был слишком хриплым, я давно не говорил. На арене мы только рычали или кричали, слова были не нужны.
— Лекарь сказал, что твои каналы Ци разрушены, — она говорила спокойно, словно обсуждала погоду. — Ты не сможешь использовать магию крови еще долго, но физическая сила вернется.