Страница 45 из 147
— Но отняли у людей селлары. Магические жемчужины без Волны почти невозможно добыть. Папа сказал.
— А нам они и не нужны. Ты наша самая дорогая жемчужина.
— А я? — Гелька запрыгнула в телегу. Дождь прошел, и девушка жмурилась от яркого солнца. — Я кто, если Софийка жемчужина?
— Ты тоже жемчужина, но чуток поменьше, — Радуца обняла дочь, поцеловала в светлые волосы. — Не забыла, что вы близнецы? Вы как две горошины из одного стручка.
* * *
Монастырь встретил неприветливо. Возвышался над лесом пугающей громадиной и топорщился высокой колокольней, будто грозился кому-то пальцем. Серебристый Карх еще только-только выплывал из-за горизонта, а за зубчатой стеной ни свечного огня, ни тявканья собак, точно и нежилое место вовсе. Добрались Вежанские до него затемно, а потому долго стучались в запертые ворота.
— Кого шальные боги принесли?
Вазек кашлянул, для солидности добавил в голос рокочущих звуков:
— Леди София из рода Мир-р-рудских пожаловала. Для получения знаний в вашей школе.
— А почему так поздно?
— Дык, путь долгий. Пока из поместья «Дикий вепрь» выперлись..
— Выперлись, — повторила старуха, являя в маленьком окошке свой лик. — Бумаги давай!
Тут же кто-то запалил свечу и вслух прочел грамотку, выданную лордом Мирудским.
— Бастардка, значит.
Ворота со скрипом отворились.
— Ну все, милая, иди, — мать крепко обняла Софию и расцеловала в обе щеки. — Мы смущать не станем, сама иди.
Сыновья Вазека принесли к воротам короб с жемчужным платьем и узел с личными вещами Софии. Ларец по предварительному сговору с дочерью Пава оставил при себе, чтобы не дразнить монахинь излишне дорогими ценностями. Да и нельзя их показывать кому попало.
— Только напиши, что нужны деньги, вмиг через торговый обоз передадим, — шепнул отец на ухо Софии, заставив ее поморщиться от крепкого табачного запаха. — Адрес на зубок вызубрила?
Геленка как ни крепилась, при прощании разрыдалась. Вроде и злилась на сестру, и мешала та ей, а за всю свою недлинную жизнь не припомнила бы, когда провела без нее хотя бы день.
Дарил едва не удушил в объятиях.
— Ты, если обижать будут, пиши. Я вмиг со всеми разберусь.
— Угу. За ноги по траве потаскаешь.
— Я и по снегу повалять могу..
На том и расстались.
* * *
— Служанку не привезла? — монахиня несла свечу перед собой, а потому София видела лишь треугольник чепца и длинное в пол платье. Странное дело, если вне двора ветер задирал подолы юбок и бил прядями в лицо, то здесь, за стеной, его вовсе не было. Огонек свечи не трепыхался.
— А надо было?
— Кто же за тобой ухаживать станет? Или сама, что по статусу не положено, или придется в деревне поспрашивать, — голос сопровождающей был немолодым, но не таким скрипучим, как у той старухи, что устроила в воротах допрос. Эта назвала Софью непривычным словом «бастардка».
«Бастардка и есть, только совсем не лорда Мирудского», — София, идя за монахиней по мощеной дорожке, пролегающей среди кустов и деревьев, то и дело останавливалась: уж больно тяжел был короб с жемчужным платьем.
Длинная галерея встретила эхом, отражающим звуки шагов. Софья, поставив узел на пол, вытерла рукавом пот со лба. Монахиня, заметив неблагородный жест, покачала головой.
— Лорд Мирудский тобой совсем не занимался?
— Нет, я его даже не видела, — надо держаться как можно ближе к правде, решила для себя София. Не приведи боги, встретит она лорда Мирудского, и случится конфуз — не признает родного отца. — Он меня младенцем к приемным родителям пристроил.
— Приемные из простых?
— Из простых, — сказала и тут же опомнилась. Еще подумают, что она совсем дура неотесанная. — Но деньги на учителей отец не жалел.
— А мать где? Тоже из простых?
— Нет. Мать не из простых, но родила без одобрения храма.
— Кукушка?
— Умерла сразу после родов.
Монахиня не смутилась за бестактный вопрос, произнесла с ехидством в голосе:
— Что же ее родственники тебя к себе не забрали?
— Им не сказали. Пусть думают, что безгрешной на тот свет отправилась.
— Ну да. Отец, небось, снасильничал.
— Нет, по любви вышло.
— Эх, сколько вас таких, по любви случившихся.. Никому не нужных, ни на что не рассчитывающих.
— Я рассчитываю. Получу образование, выбьюсь в люди. Я могу, я упорная.
— Выбьется она. Хорошо, если замуж возьмут. Обычно только в полюбовницы и пригождаетесь.
Монахиня остановилась у одной из дверей. За разговорами Софья даже не заметила, как они миновали череду помещений — темных и пугающих оживающими от свечного огня тенями.
— Здесь переспишь, а утром посмотрим, насколько щедр лорд Мирудский. Деньги у тебя с собой?
— С собой, — София постучала по кошельку, висящему на поясе. — Здесь сразу за год обучения.
— Хорошо, — кивнула монахиня, распахивая дверь, — матери-настоятельнице отдашь.
От своей свечи запалила лампу. В узкой комнатке с кроватью и небольшим столиком стало ненамного светлее.
— Ночная ваза в углу.
— Куда выливать? За окно? — как не вовремя вспомнился дневник с наставлениями Велицы!
Монахиня смерила удивленным взглядом.
— Боги! И кто тебя воспитывал?
— У нас в доме не было ночной вазы. Во двор выходили.
— В нашем дворе заплутаешь с непривычки. Здесь вазу оставишь. А я утром в деревню за служанкой пошлю. На нее, надеюсь, денег хватит?
— Хватит, — Софья уже злилась. — Можете сразу двух нанять. Одна будет мне волосы чесать, другая горшок выносить.
— Ты гонор свой поумерь, — монахиня взглянула строго. — Небось не королевских кровей, чтобы выгибаться. У нас против таких как ты темный погреб припасен и вымоченные в воде розги.
Софья только крепче стиснула зубы. Кончилось детство, когда незазорно бегать босой, пальцами доставать ягоды из варенья и вытирать лицо подолом.
«Отныне все будет иначе: следи за своими словами, поступками, желаниями. Помни о своей цели».
Оставшись одна, опустилась на кровать и устало потерла лицо. В окно светил одинокий Карх.
— Где твой брат-близнец? — шепотом спросила Софья у ночного светила. — Не знаешь? Гуляет где-то? Вот и я не знаю, где мой. Но обязательно выясню.