Страница 38 из 147
Глава 16. Чужая
— Чем же я тебе приглянулась? — София прислушивалась к дыханию жениха. Пройдена треть пути, а Бохарт по-прежнему поднимался легко. «Будь верной женой», «Будь любящей матерью», «Будь утешением в беде», «Будь путеводной звездой» — невидимые призраки ушедших поколений шептали заветы невесте, и ступеней впереди оставалось все меньше. Вот-вот начнется «мужская» часть, где напутствия коснутся жениха, а следом «семейная», где наставления прошепчут умершие родственники. Неужели боги считают, что София с Бохартом будут счастливой парой?
— Резвая. Я решил, что надо брать тебя сейчас. Нельзя ждать, пока ты под кого-то из наших парней ляжешь.
— А как же Яля? У вас же любовь.
— Какая из Яли жена? Шалава. И ты в такую же превратилась бы, если бы в крепкие руки не попала.
— А у тебя, значит, крепкие?
— Да. Я весь крепкий. Ты разве этого сегодня не почувствовала?
— Отчего же согнулся пополам?
— Железо тоже гнется.
«Будь защитной стеной», «Будь кормильцем», «Будь строгим отцом сыну», «Будь ласковым с дочерью», — пели голоса, а Софью воротило от их приторной сладости. В ее ли годы думать о детях? Она мечтала получить образование в школе при монастыре Святой Далии. Правда, туда брали только девушек с дворянскими именами, но отец, видя стремление дочери к учебе, обещал уладить вопрос с документами. София самостоятельно выучила три иностранных языка, легко справлялась с точными науками, отчего ей доверяли вести счета в лавке, имела способности к географии и истории, затыкая за пояс любого путешественника, рискнувшего пренебрежительно высказаться о «темных людях, живущих Гремыках».
— Есть у меня в знакомых один вельможа, который даст тебе свое имя. Он бездетный, но до денег жадный, а потому выправит нужные документы. Будешь числиться его бастардом.
— А как же наше имя?
— Сыновья у меня есть, а девицам за отцовское имя держаться негоже. Все равно, выйдя замуж, от него откажешься.
Не успела. Ничего не успела. Ни документы выправить, ни письмо в школу написать.
— Я давно на тебя глаз положил, — шептал Бохарт, заглушая голоса призраков. — А сегодня прижал к себе и понял — созрела.
— Тебе бы Гелену выбрать, мы ведь близнецы, у нас и цвет волос одинаковый. Она тебя любит, а я нет. Может, еще передумаешь?
— Дура твоя Гелена. Сегодня предлагала мне себя, манила королевскими украшениями. Мол, женюсь, все мое будет.
— Откуда у нее?
— Вот и я спрашиваю, откуда? Она повела куда-то в кусты, выкопала из земли узелок, а там колье невиданной красоты, а на замке клок волос. Разве же я не понимаю, что такое только при разбое случается, когда драгоценности прямо с тела рвут?
— Не ее это. Нашла, наверное. Глупая она, убогая.
— Если нашла, показать должна, где. А она мычит и слезы льет. Пришлось отцу сказать, чтобы как староста запрос в столицу сделал и описание драгоценностей приложил. Но тут папаня твой прибежал, на колени встал, повинился. Сказал, что готов на каторгу идти, лишь бы семью не трогали и дело в столицу не отправляли. Через его старые грехи твои братья могли егерской службы лишиться..
— Я не верю, что папа разбойник.
— А ты знаешь, что ваша семья здесь не всю жизнь прожила? Непонятно чем твой отец до того промышлял. Вам с сестрой и месяца не было, когда Вежанские в Гремыках поселились. Я помню день, когда груженые добром телеги в двор моей помершей бабки въезжали. Я еще подошел посмотреть, кто в корзине лежит. Ты и тогда уже больше Гелены была. Раза в два. Я тебе палец в рот сунул, а ты его сосать начала. Мамка моя как в воду глядела — невеста, говорит, твоя.
— Чужая, чужая, чужая! — вдруг взвыли голоса предков, хотя только-только напутствовали: «Многих детей», «Света в дом».
Бохарт остановился.
— Я не пойму, что они говорят.
— За ней ходит смерть! Смерть! Смерть!
Дыхание Бохарта сбилось. Он пошатнулся и, чтобы не упасть, выпустил из рук невесту. София сползла по телу, сделавшемуся вдруг ватным. Расплелись узлы брачного палантина, и лег он у ног обрубленными крыльями. Теперь уже как ни вяжи, не завяжется. Дороги наверх нет.
— Боги против.. — прошептала невеста и в растерянности села на ступеньки, а Бохарт, не желая слышать приговор, зажал уши ладонями, закричал дико и кинулся вниз.
— Не наша! — шепнули Софии в самое ухо.
— Чья же я?
Через некоторое время прибежал старший брат-кузнец. Взял Софию на руки и унес в дом. А наутро старый дом оказался пустым. Никто не открыл скобяную лавку и не разжег печь в кузнице. И с отвращением смотрел староста на проклятые драгоценности, на замочке которых запуталась светлая прядь.
* * *
К Васукам Пава Вежанский пожаловал в полночь. Уже не мял в нерешительности шапку, шагнул через порог будто хозяин.
— Предупреждал я, что не следует Софию силой под венец вести.
— Так не было до сих пор такого.. — староста боязливо обернулся на дверь, за которой плакала-причитала старостиха и слабо огрызался униженный неудачей сын. — Никогда предки поперек замыслов наших не шли.
— София не вашего поля ягода.
— Кто же она такая? — староста дождался, когда гость займет место за столом. По обычаю, налил из графина крепкой настойки Паве, сам глотнул.
— Тебе о той тайне лучше не знать. И вообще забыть о нашем существовании. Еще до рассвета съедем из Гремык.
— А колье? — хоть и напуган, глаза блеснули жадностью.
— Себе оставь. Только не вздумай его кому показывать, беду притянешь. Лучше разори по камешку, а золото расплавь. Так оно спокойнее будет.
— Что, на самом деле за Софией смерть по пятам ходит?
Пава поднял усталые глаза на старосту, и тот без слов понял, что лучше язык держать за зубами и в тайны семьи Вежанских не соваться.
— Два дома, кузницу и лавку тебе оставляю. Вот бумаги. Спасибо за года, что дал спокойно пожить.
— А вы как же?
— Теперь не твоя забота. Прощай.
* * *
Обоз из пяти телег держал путь на восток. В сторону, противоположную от столицы. В одной сидел Вазек-кузнец с супругою, другой управлял сам Пава, за спиной которого спали на мешках с одеждой Гелена и Дарил, в третьей вожжи дергала и обеспокоенно поглядывала на дремлющую рядом дочь Радуца. Она мысленно готовилась к долгому разговору с Софией. За четвертую и пятую повозки, груженные домашним скарбом, отвечали Вазековы сыновья-погодки.
Снялись с насиженного места послушно, без вопросов. Кто не знал, тот догадывался, что из-за неудавшейся свадьбы глава рода с обжитого места срываться не вздумал бы. Значит, погнала его прочь более веская причина.