Страница 37 из 147
За спиной неизвестно откуда выросли двое: Бохарт и его отец. Набросили на плечи Софии белый палантин и быстро спеленали им, словно саваном. Она и слово не успела сказать, как оказалась на руках Бохарта.
В голос заплакала Гелена. Дарил обнял ее, зашептал на ухо слова утешения.
— Дарил, ты хоть объясни, что здесь происходит?
— Сосватали тебя, — прошептал, словно бархатом по душе прошелся, Бохарт. — Теперь, если с тобой на руках на гору Сипун поднимусь и ни разу не оступлюсь, домой заберу. Сегодня же в постель со мной ляжешь.
— Да откуда же обычай такой?! — София не верила, что все происходящее явь. Никогда в Гремыках насильно невесту к храму на горе не носили. Сама шла об руку с женихом, отсчитывая ступени и слушая мудрые заветы богов.
— Вправе они, доченька, — отец тяжело поднялся. — Если боги не захотят твоего замужества, то на одном из заветов Бохарт споткнется.
— Мама!
Радуца заплакала, уткнувшись в платок.
— Так будет лучше, доченька, поверь!
— Нечего слезы лить! — рубанул рукой воздух староста. — Мы, Васуки, богатейшие в этом поселке. Бохарт умом вышел и статью. В ноги должны кланяться, что его выбор пал на вашу дочь.
Разве же так берут в невесты? Почему в речах старосты слышался упрек, что Вежанские мордами да положением не вышли, что, несмотря на лавку и кузницу, так и не перестали считаться временщиками, поскольку жили так, будто не хотели привыкать к месту и готовились сорваться в любой момент?
— Но я не люблю его!
— Полюбишь, душа моя, — голос Бохарта был сладок до тошноты. — Сегодня же ночью полюбишь.
— Софийка, прости! — истерично закричала Гелена, и столько в том крике было раскаяния и боли, что сестра поняла — не просто так отец и мать молчат. Что-то случилось, и единственный откуп, на который согласился староста — она, София Вежанская.
— Смотри, Бохарт, — зашептал Пава, распахивая дверь на гору Сипун: каждый дом в Гремыках имел дверь, ведущую к богам, через нее же боги посещали свою паству, — если оступишься, сдержи слово, отпусти девку.
— Не оступлюсь. До самого храма дойду.