Кровавый рубин

— Скажу: похоронила под старым дубом, места не помню, в беспамятстве была. Он порычит, но труп младенца искать не будет. Для него нет жизни — нет и нужды. Иди, Катя! Беги! И люби мою дочку, как свою, только от тебя теперь ее жизнь зависит.

— Обещаю, Ольга Николавна! — Катя разрыдалась, но девочку прижала к груди сильнее.

Стеша помогла ей надеть пальто, закрепила на поясе котомку с драгоценностями, и вскоре Катя растворилась в предрассветном тумане между деревьями.

Оставшись вдвоем, Стеша и Ольга принялись за страшную работу. Они собрали пропитанные кровью простыни, сожгли все лишнее в печурке, оставив лишь то, что должно было послужить доказательством неудачных родов.

Обратный путь к дому оказался для Ольги еще сложнее. Она висела на плече у Стеши, с трудом передвигая ноги, а мыслями и сердцем была далеко, убегала вместе с Катей и маленькой Аннушкой.

Когда подошли к боковому входу усадьбы, Ольга была уже почти в беспамятстве. Стеша осторожно толкнула дверь, прислушиваясь. Дом все еще спал, ни о чем не подозревая.

— Держитесь, барыня, — прошептала Стеша, затаскивая Ольгу на лестницу. — Еще немного. Сейчас в постель вас уложу, простыни вокруг разбросаю... Степан проснется — а вы в горячке. И пусть попробует доказать, что неправду говорим.

Перед самой спальней Стеша оставила Ольгу, убедилась, что Степана на стуле нет, и лишь затем вернулась за ней.

— Так и спит в кладовке, поди, — брезгливо прошептала Стеша, возвращаясь. — Ну, зато нам на руку.

Ольга рухнула на кровать, не снимая испачканного платья, так было натуральнее. Закрыв глаза, она слушала, как Стеша мечется по комнате, создавая видимость ночного кошмара. Теперь оставалось только одно: сделать так, чтобы муж ей поверил. Ольга уже почти провалилась то ли в сон, то ли в беспамятство, когда Стеша вдруг растолкала ее.

— Ольга Николаевна, — шептала она. — Не поверит он. Иван Игнатьевич — зверь, он каждую пядь земли перероет, под каждый куст заглянет. Ему прах нужен, доказательство смерти! Если не найдет — поймет, что обманули. Если вы тут родили, то где младенец? А если закопали, то как вышли? Почему никто не слышал?

Ольга с трудом разлепила ставшие свинцовыми веки. Думать было тяжело, хотелось уснуть, умереть, но только ничего не решать. Однако Стеша была права, нужно собраться с силами, нужно довести все до конца. Ради дочери, ради ее маленькой Аннушки.

— В хлеву, — продолжала Стеша, — свинья опоросилась вчера. Один поросеночек мертвенький родился, крошечный совсем, розовый... Потап закопать хотел, да не успел, видела я, что тельце так и осталось в углу сарая лежать. Я сейчас сбегаю, принесу. Мы его в камин бросим, Ольга Николаевна! Скажем: уродом младенец родился, от побоев-то отцовских. Испугались вы, в беспамятстве были, да и кинули в огонь, чтоб грех скрыть.

Ольга в ужасе округлила глаза. Животный страх, смешанный с омерзением, пронзил израненное сердце. Сжечь невинное существо, пусть и мертвое, обставить все как детоубийство...

— Нет! — выдохнула она. — Нет, Стеша, это... это ужасно!

— Ужасно — если он Аннушку найдет! — жестко оборвала ее Стеша. — А это — спасение. Для него нет разницы, чей пепел собирать. Вы держитесь, я мигом!

Стеша выскользнула из комнаты, оставив Ольгу в нарастающем бреду. Похоже, у нее на самом деле начиналась горячка. Чтобы не впасть в беспамятство, Ольга взяла со стола Библию, привезенную из Петербурга. Книга открылась на Псалме 120, слезящиеся глаза Ольги выхватили слова: «Господь сохранит тебя от всякого зла». Ольга не была теперь уверена, что все еще верит в Господа, потому что, если он есть, почему допускает, чтобы только что родившийся младенец не лежал на груди у матери? Чтобы несла его через лес другая женщина, спасая от собственного отца? Однако от написанных слов стало немного легче. Ольга посчитала их за знак: Катя спасет ее Аннушку.

Минуты тянулись как часы. В тишине дома Ольге чудились шаги, шепот, смех Верховодина, детский плач. Она вскакивала с кровати, собираясь бежать, найти младенца, найти свою дочь, но тут же вспоминала, что дочери нет, что унесла ее Катя, что сожгла ее в камине сама Ольга...

Спустя четверть часа дверь тихо скрипнула. Стеша вернулась. В руках она сжимала небольшой холщовый мешок, в котором лежал поросенок. Стеша подошла к камину, развязала горловину и вытряхнула на пол крошечное, обмякшее тельце.

— Мой отец говорит, что кости поросенка похожи на младенческие, только череп другой, ну да это мы сейчас исправим!

Стеша подняла с пола тяжелую кочергу, а Ольга вскрикнула, закрывая лицо руками. Ее тошнило от ужаса.

— Не смотрите, барыня. Сама все сделаю.

Она разворошила угли, заставляя пламя вспыхнуть с новой силой, положила тельце на решетку. Запах паленой шерсти мгновенно наполнил комнату.

Стеша замахнулась кочергой, Ольга зажмурилась еще крепче, но ничего не произошло. Ольга снова открыла глаза, увидела замершую у камина горничную.

— Не могу, — прошептала вдруг белыми губами Стеша. — Думала, что могу, помогала ведь отцу поросят резать, а не могу...

Стеша, сильная Стеша, которая этой ночью была настоящим героем, вдруг сдалась. Плечи ее опустились, в глазах впервые показались слезы. Только сейчас Ольга поняла, что Стеша еще совсем юная, девочка почти. Лет восемнадцать ей, не больше. Ольге и самой ненамного больше, да только это ее, Ольги, битва. А она переложила все на хрупкие плечи крестьянской девчонки.

Страх за дочь и ненависть к мужу внезапно придали сил. Ольга вскочила с кровати, подбежала к камину, забрала у Стеши кочергу.

Удар вышел глухим, страшным. Хрупкие кости черепа хрустнули под тяжестью металла. Еще удар. И еще. Ольга била остервенело, вымещая всю свою ненависть к этому дому, к Верховодину, к Степану, к проклятой своей жизни. Тельце превращалось в месиво из плоти и костей, которые жадно поглощал огонь.

Ольга задыхалась от слез и вони, но била до тех пор, пока опознать поросенка стало невозможно. В огне сгорала ее прошлая жизнь, ее дворянская гордость, вера в человечность. Но она знала: там, за рекой, в предрассветном тумане, Катя прижимает к груди ее дочь. И ради этого крика жизни, который она слышала в землянке, Ольга готова была стать детоубийцей в глазах всего мира.

Когда в камине осталась лишь кучка обугленных костей и пепла, Ольга отбросила кочергу. Лицо ее было белым, как мел, глаза горели лихорадочным блеском.

— Все, — прошептала она. — Теперь пусть ищет. Пусть собирает свой камень из праха свиньи.