Кровавый рубин

Стеша вышла в коридор, и за дверью почти сразу послышался ее игривый, чуть приглушенный смех, а следом грубый, рокочущий голос Степана. Ольга прижала руки к груди, чувствуя, как бьется сердце. Ей было страшно и за себя, и за малыша, и за смелую Стешу, которая пошла на такое ради нее. Однако времени бояться не было, поздно уже. Теперь надо делать, что задумала.

Осторожно приоткрыв дверь и убедившись, что Стеша увела ненавистного Степана подальше, Ольга схватила котомку и выскользнула из комнаты. Дом казался огромным чудовищем, затаившим дыхание. Он будто следил за хозяйкой, шептал скрипучими половицами, что ничего из ее плана не выйдет. За каждым поворотом Ольге чудились тени и голоса, и, когда в лицо пахнуло свежей августовской прохладой, она даже не поверила, что выбралась на улицу. Ольга свернула в лес, туда, где за густыми зарослями пряталась землянка Кати.

Путь, который раньше занимал десять минут, сегодня казался бесконечным. Очередная схватка настигла ее в дороге, посреди высокой травы. Ольга опустилась на колени, кусая губы до крови, чтобы не закричать. В небе равнодушно мерцали звезды, а тайга впереди казалась черной стеной. Когда боль отступила, она заставила себя встать. Котомка оттягивала руку, платье внизу уже потяжелело от росы, но мысль о малыше гнала ее вперед.

— Катя... Катенька... — прохрипела Ольга, вваливаясь в тесную, пахнущую сухими травами землянку.

Катя, спавшая на лавке, вскочила мгновенно. Один взгляд на бледное, искаженное лицо барыни — и она все поняла. Без лишних слов она подхватила Ольгу под руки, помогая добраться до лежака, застеленного чистой простыней.

— Потерпите, милая, потерпите... Сейчас водицы согрею, — засуетилась Катя, раздувая угли в маленькой печурке.

Катя жила в землянке уже больше месяца, и если поначалу обходилась без тепла, то теперь, когда время повернулось к осени, печь стала необходимостью. Пришлось вернуть трубу, тщательно замаскировав ее ветками и сухими листьями. Ольге это было на руку: только сейчас она заметила, как продрогла, как дрожит и от боли, и от холода.

Катя поставила греться большой таз с чистой водой, укрыла хозяйку теплым одеялом, положила на лоб прохладное полотенце.

— Крепитесь, милая, все будет хорошо, — говорила она, то и дело касаясь Ольгиной руки. — Все через это проходят, и вы справитесь. Правильно, что ко мне пришли, моя бабка повитухой была, знаю я, что делать, помогу вам и маленькому.

Прошло около часа — часа, превратившегося для Ольги в сплошной ад, — когда в дверях землянки показалась Стеша. Она тяжело дышала, волосы были спутаны, а сорочка надорвана на плече, но взгляд был решительным и ясным. Она молча подошла к лежаку, вымыла руки в тазу и встала с другого боку от Ольги.

— Не заметил он ничего, — коротко ответила она на невысказанный вопрос Ольги. — Думает, что вы спите в своей комнате.

Катя не спрашивала, о чем она, сейчас важнее были барыня и ее младенец.

В тесноте землянки, при свете пары тусклых свечей, три женщины начали борьбу за новую жизнь. Стеша, несмотря на пережитое унижение, действовала уверенно и четко: придерживала Ольгу, когда было нужно, шептала ей слова ободрения, вытирала пот с ее лба. Катя принимала ребенка, командовала, когда тужиться, а когда отдыхать. Под ее чутким руководством Ольга обрела уверенность: все получится.

Когда предрассветные сумерки начали просачиваться сквозь щели в дверях, тишину леса прорезал тонкий, неокрепший крик.

— Девочка... — выдохнула Катя, бережно оборачивая младенца в принесенную Ольгой мягкую ткань. — Живая, Ольга Николавна! Глядите, какая беленькая. На вас похожая, ни черточки этого зверя нету.

Ольга, совершенно обессиленная, приподняла голову. Малышка едва слышно кряхтела, смешно морща крошечный носик. В этот миг Ольга поняла: все было не зря. Ни побои Ивана, ни позор Стеши, ни эта холодная ночь. Кровь, текущая в жилах этой девочки, была чистой от скверны Верховодина, потому что она родилась в любви и великом сострадании женщин.

Стеша помогла ей сесть, а Катя вложила в руки младенца. Ольга осторожно приняла дочь, поцеловала в крошечный лобик.

— Как назовете, Ольга Николавна? — шепотом спросила Стеша.

— Анной, — не отрывая глаз от дочери, ответила Ольга.

Сердце ее рвалось в клочья от осознания, что видит она малышку в первый и последний раз. Но так было нужно. Если хочет она спасти ее, нет другого варианта. И времени его придумать тоже нет. Теперь надо действовать быстро, не сомневаясь.

— Слушай меня, Катя, — голос Ольги окреп, в нем прорезалась властная сталь дворянской крови. — Ты возьмешь Аннушку и уйдешь сейчас же. Возьмешь изумруды и жемчужные нити, что я принесла с собой. Этого хватит вам на какое-то время.

— Что вы такое говорите, Ольга Николавна? — в ужасе прошептала Катя, даже попятившись.

— Если Аннушка тут останется, Иван Игнатьевич ее убьет, кровь ее ему нужна. А я уйти с ней не могу, искать станет. Связи у него везде, найдет, не спрячемся мы. Ты иди. Он думает, что ты давно мертва, искать не будет. Доберись до Перми, продай там браслет с изумрудами и езжай в Петербург. К моим родителям не иди. Если Иван Игнатьевич мне не поверит, в первую очередь там искать станет. А отец мой слаб духом, как бы ни рассказал обо всем. Узнай, куда уехала Лиза с мужем, и к ней отправляйся. Расскажи все, как есть, она поможет. Там, в котомке, записка. Отдай ей как доказательство. Вели меня не спасать, бесполезно к тому времени будет, моя жизнь кончена, а Аннушку и тебя ей вручаю.

Катя смотрела на хозяйку полными ужаса и слез глазами и молчала. Понимала, наверное, что нет другого выхода. Если бы был, ни за что Ольга не рассталась бы с новорожденной.

Стеша, до этого молчавшая, шагнула вперед:

— В деревню иди, к отцу моему, Прохору. Скажешь — от меня. Он человек сильный и молчаливый, будто камень, лишнего не спросит. До Перми на телеге под сеном довезет, а там на поезд посадит. Он Верховодина люто ненавидит, так что не выдаст.

Ольга еще раз поцеловала тихо спящую малышку и передала ее Кате. Сердце ее рвалось следом за дочерью, но глаза были сухи. Она сильная, и раз уж решила — не отступит.

Катя прижала младенца к себе, глядя на Ольгу с нескрываемым ужасом.

— А как же вы, барыня? Он же убьет вас, как поймет, что дитя нет!

— Не поймет, — Ольга страшно, одними губами, усмехнулась. — Мы со Стешей все обставим. Скажем, что скинула я, мертвый младенец родился. Крови вон сколько...

— А как же тело? Тело же должно быть.