Кровавый рубин

Стеша уложила Ольгу в постель, накрыла одеялом до самого подбородка. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине, где сгорала последняя надежда Ивана Верховодина на его кровавый триумф.

Утро ворвалось в спальню не солнечным светом, а серым, липким туманом и резким стуком в дверь. Дом оживал неохотно, словно сам боялся того, что обнаружит в своих недрах.

Первой в комнату вошла экономка, Софья Аркадьевна. Она несла свежую воду, но, едва переступив порог, замерла. Запах гари, смешанный с тяжелым, сладковатым ароматом запекшейся крови и пота, ударил ей в нос. Ольга лежала на смятых простынях, бледная до синевы, с потрескавшимися губами, а Стеша, с красными от недосыпа глазами, сидела на полу у кровати, сжимая в руках окровавленное полотенце.

— Пресвятая Богородица... — выдохнула экономка, выронив кувшин. Осколки со звоном разлетелись по полу.

— Скинула барыня, — глухо, мертвым голосом отозвалась Стеша, не поднимая головы. — Раньше срока пошло Мучилась всю ночь, молилась, да только толку-то? Уродом родился, матушка. Страшный, нечеловеческий... Ольга Николаевна как увидела, разум и потеряла. В огонь его бросила в беспамятстве...

Софья Аркадьевна подбежала к камину, перекрестилась мелким, дрожащим крестом. А вскоре во дворе послышался топот коней и резкий, властный окрик. Верховодин вернулся раньше.

«Да все равно опоздал», — со злым удовлетворением подумала Ольга.

Сил к обеду у нее совсем не осталось, мысли путались в горячечном бреду, но за это она была даже благодарна: чем хуже было ее телу, тем сложнее было думать о дочери, переживать, получилось ли все у Кати.

Верховодин не вошел в дом. Он ворвался в него, чувствуя неладное еще с порога. Тяжелые сапоги грохотали по лестнице, и, когда дверь в спальню распахнулась, Стеша инстинктивно сжалась в комок. Иван Игнатьевич замер посреди комнаты, его ноздри раздувались, ловя чуждые этой комнате запахи. Он не смотрел на жену, его взгляд сразу метнулся к камину.

— Где? — прорычал он, и этот звук больше походил на хрип раненого зверя.

Ольга приоткрыла глаза. В ее взгляде не было страха, только бесконечная, выжженная пустота.

— Нет его, Иван, — прошептала она. — Бог не дал тебе закончить твое черное дело. Плод был проклят. Я сожгла его... Сожгла это уродство, чтобы глаза мои его не видели.

Верховодин в два шага преодолел расстояние до кровати, схватил Ольгу за плечи и рывком поднял ее на ноги, не обращая внимания на то, что она едва стоит.

— Врешь! — заорал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты спрятала его! Ты украла мою силу!

Он отшвырнул ее и бросился к камину. Схватив кочергу, начал лихорадочно разгребать золу. Когда на свет показались раздробленные, обгоревшие кости, он замер. Руки его затряслись, в глазах полыхал тот самый огонь, что несколько часов назад обгладывал кости поросенка.

— Прах... — проскулил он. — Весь мой труд... вся моя жизнь... в пепел!

Он обернулся к Ольге, и в его глазах вспыхнуло истинное безумие. Это был уже не человек, а демон, лишенный своей главной игрушки.

— Ты за это заплатишь, — произнес он пугающе тихо. — Раз ты уничтожила плод, значит, сама станешь материалом. Твоя кровь еще течет, Ольга. И она все еще чиста.

Он схватил ее за волосы и потащил к двери. Ольга не сопротивлялась, она лишь мельком взглянула на Стешу, моля об одном: молчать до конца. Стеша зажала рот рукой, давясь рыданиями, провожая взглядом барыню, которую хозяин волок по коридору вниз, туда, где за тяжелой кованой дверью ждала своей добычи его проклятая лаборатория.

Дверь в гостиной с тяжелым стоном ударилась в стену, открывая зев потайного хода. Верховодин не шел, он почти бежал, волоча Ольгу за собой, словно тряпичную куклу. Ее босые ноги сбивались о холодный каменный пол, окровавленная ночная рубашка цеплялась за выступы стен, но она не чувствовала боли.

В лаборатории пахло медью, серой и застоявшейся смертью. Верховодин рывком забросил Ольгу на массивный дубовый стол, обитый по краям холодным железом. Он действовал быстро и методично, как мясник, знающий свое дело. Кожаные ремни больно впились в запястья и лодыжки, приковывая к столешнице.

— Ты думала, что ты умнее меня? — прошипел он, склоняясь над Ольгой. Лицо его в свете газовых рожков казалось маской, вылепленной из воска. — Ты думала, что, уничтожив мой венец, ты освободишься?

Он взял со стола длинную, тонкую иглу, соединенную со стеклянной трубкой, и полоснул взглядом по ее тонкому предплечью, где под бледной кожей билась жилка.

— Раз ты лишила меня крови младенца, значит, отдашь свою до последней капли. Ты станешь сосудом, Ольга. Я выпарю твою жизнь, я превращу твой стон в грани, а твою покорность — в блеск. Ты сама станешь моим главным рубином. Тем, что будет сиять вечно, когда от этой усадьбы останется только прах.

Ольга вскрикнула, когда холодный металл вошел в вену. Она видела, как по тонкой трубке побежала темная, густая жидкость: ее жизнь, уходящая в стеклянную колбу. Верховодин завороженно смотрел на этот поток, что-то шепча, и в его глазах плясало безумие алхимика, нашедшего свой последний ингредиент.

Мир вокруг Ольги начал медленно блекнуть. Свет ламп расплывался, превращаясь в золотистые пятна, похожие на одуванчики в саду ее детства. Голос мужа становился все тише, заменяясь неразборчивым гулом.

Холод закрадывался в кончики пальцев, поднимался выше, к самому сердцу. Но в этой наваливающейся тьме Ольга вдруг ощутила странную, почти блаженную легкость. Она защитила. Она обманула зверя. Она вырвала свою девочку из его лап.

Ольга закрыла глаза, и последним, что она почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в забытье, было тепло воображаемого крошечного кулачка, сжимающего ее палец. Она победила, даже если ценой победы была колба, медленно наполняющаяся алым.

— Беги, — одними губами неслышно прошептала она и наконец замерла.