Кровавый рубин

Я бы не писала, Лиза, если бы дело было только в этом. Я мужняя жена, и это моя доля, хотя даже представить себе не могу, чтобы папенька когда-нибудь ударил маменьку. А ведь дела у нас шли куда хуже, чем у Ивана Игнатьевича! Ну да папенька дворянских кровей, а Иван, как ни крути, из мужиков. Ничего с этим не сделаешь. За себя я бы молчала, да за ребеночка боюсь. Прикрываю живот каждый раз, а все равно страшно: вдруг туда попадет? Что будет с ним, маленьким? Не прощу я себе, если навредит ему Иван Игнатьевич. И знаю, что он тоже себе не простит. Бьет, но затем каждый раз прощения просит, что не сдержался. Я сильная, все выдержу, а вот малышу как? Перед ним не извинишься, если что...

И вот придумали мы с Катей позвать тебя в гости. Знаю, Лиза, что обручилась ты, что свадьба скоро, но, быть может, приехала бы ты до моих родов? Всего-то месяца четыре осталось. Погостишь, подышишь нашим свежим воздухом. При тебе Иван Игнатьевич бить меня не посмеет, а там малыш родится, уже не так страшно будет...»

Стефан отложил письмо, потер пальцами переносицу. Бедная графиня Ольга! В Российской империи конца XIX века дворянская среда была оплотом «европейскости», где физическое насилие считалось не просто дурным тоном, а клеймом плебея. Дворянин, поднявший руку на женщину, совершал социальное самоубийство. Его не принимали в клубах, ему не подавали руки, его вызывали на дуэли братья или отцы оскорбленных жен.

Это не значит, что насилия не было. Оно просто уходило за закрытые двери спален. Муж мог ударить жену, толкнуть или унизить, но оба делали вид перед прислугой и светом, что все в порядке. И, конечно, старались сделать так, чтобы никаких следов не оставалось. В отличие от крестьян.

«Папенька дворянских кровей, а Иван из мужиков» — в этом и была трагедия Ольги. Она вышла замуж за представителя нового класса: за «чумазого» миллионера, человека, который купил себе дворянство и герб, но принес в золоченые залы усадьбы повадки дедовской избы. В крестьянских семьях того времени «учить» жену вожжами или кулаком считалось едва ли не обязанностью хозяина. Крестьянские жены синяков не замазывали. Домострой, официально уже не действовавший, все еще крепко сидел в сознании таких, как Верховодин. Для него жена была собственностью, такой же, как жила в штольне или пачка ассигнаций.

А ведь даже великие не всегда были святыми. Стефан читал дневники Софьи Андреевны Толстой. Сколько там было боли от психологического деспотизма Льва Николаевича! Толстой не бил жену, но его гнев, его требования абсолютного подчинения и его морализаторство порой ранили сильнее ударов.

А закон всегда был на стороне мужчин. Несмотря на то, что у дворянок по закону была раздельная собственность и приданое оставалось их личным капиталом, фактически мужья часто управляли всеми делами, оставляя жен без гроша на личные расходы в случае конфликта.

Жена обязана была повиноваться мужу как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании. Получить развод было почти невозможно, и даже домашнее насилие не было законным поводом для этого. Убежать от мужа-тирана к сестре или родителям официально было нельзя, полиция имела право вернуть беглянку. Вот и спасались женщины, как могли: сбегали за границу, уходили в монастырь или просто находили в себе силы жить отдельно, как, к примеру, княгиня Евдокия Голицына, которая годами жила вдали от мужа, но он десятилетиями не давал ей развода просто из мести и желания контролировать ее жизнь.

Ольга надеялась, что присутствие сестры заставит Ивана Игнатьевича держать себя в руках. Насколько Стефан помнил, Лиза Шустова к сестре не приезжала, да и судя по тому, что письма нашлись в доме, едва ли знала, что Ольге нужна помощь, и все же Стефан в глубине души на что-то надеялся, открывая второе письмо.

Однако ни во втором, ни в третьем письме не было и намека на то, что Лиза получила послание и готовится приехать. Напротив, Ольга сетовала, что сестра не отвечает, а в последнем письме и вовсе догадалась о том, что происходит.

«

Видимо, Лиза, нет мне надежды на спасение

, — писала она. —

Надеюсь, что письма мои к тебе не доходят, потому что думать, что ты намеренно не отвечаешь, слишком больно. Может, теряет их в дороге почтальон, может, перехватывает мой муж. Может быть, даже читает эти строки. Что ж, мне уже все равно

...»

Очевидно, к лету положение Ольги стало совсем незавидным. Она была на большом сроке беременности и едва ли могла сбежать. Вкратце Ольга упомянула о смерти верной горничной Катерины, но подробности не писала. Однако важен был сам факт: она осталась один на один с чудовищным мужем в тайге, и спасения ждать было неоткуда. А потому едва ли та женщина, что жила у Лизы во Франции, могла быть Ольгой. Или же все-таки после рождения ребенка она нашла в себе силы сбежать? Впрочем, это уже не имело для Стефана особого значения.

Он аккуратно сложил письма в конверты и спрятал их там же, откуда достал. Часы показывали начало двенадцатого ночи, голоса в доме затихли. Очевидно, и Лу с Дэном отправились спать. Пару часов назад Стефан видел их смс с приглашением на ужин, но проигнорировал его. Ему и сейчас не хотелось есть, поэтому он сразу отправился в спальню.

К его удивлению, Лина не спала. Она сидела в кресле у окна, подобрав под себя ноги, и смотрела на улицу. Ночь выдалась лунная, светлая, через стекло хорошо были видны вековые ели, грустно качающие верхушками на ветру.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Стефан, закрывая за собой дверь.

Лина обернулась к нему, но не встала.

— Нормально, — охрипшим голосом сказала она. — Температуры нет, горло болит, но терпимо.

— Давай ложиться, — устало предложил Стефан. — Напиши мне утром, что надо купить в аптеке, я поеду за Крис и все куплю.

Он стащил с себя свитер, аккуратно повесил на спинку стула и уже взялся за пуговицы на рубашке, когда вдруг остановился. Что-то было не так. Лина продолжала сидеть в кресле и смотреть на него, но в ее позе не было расслабленности. Напротив, он нутром чувствовал напряжение, будто она хотела что-то сказать и не решалась.

— Лина?..

Она резко поднялась, шагнула к нему, но остановилась. Лунный свет как раз освещал ее фигуру на фоне окна, делая немного нереальной.

— Стеф, я хочу уйти, — произнесла она.