Страница 9 из 42
Глава 8
Перед глазами встала картина.
В то утро ко мне заглянул соседский мальчишка. Бедняжка поранил ногу — так сильно, что кровь сочилась сквозь наспех примотанную тряпицу. Он еле доковылял до меня, хромая и морщась от каждого шага.
— Помогите, пожалуйста, — выпалил он с порога, переводя дыхание. — Маменьке с папенькой помогать надо, а если ногу не вылечить… не справятся без меня.
Конечно же, я тут же усадила его на лавку, присела рядом, занесла руки и начала исцелять этот хоть и несмертельный, но глубокий порез. Дан сидел в углу, опершись плечом о косяк, и с интересом наблюдал за моей работой.
— Только батьке не говорите, где я ногу поранил, — попросил мальчуган, глядя на меня снизу вверх. Голос у него был умоляющий, но в то же время с хитринкой. — Они мне лазать по крышам не разрешают. А я вот… полез.
— Откуда ж мне знать, где ты ее поранил? — фыркнула я, пряча улыбку.
Если бы про крышу не сказал сам, я бы и не догадалась. Но он выдал себя с головой, как все дети, которые еще не научились врать.
— Так вы же берегиня, — ответил он с такой уверенностью, словно объяснял мне прописную истину. — Вы душу видите, когда лечите.
— Когда пою, — улыбнулась я. — А у тебя рана легкая, тут просто целительной магии хватит. Но ты сам себя выдал, так что… теперь уж знаю, где поранил.
Он виновато опустил глаза.
— Значит, расскажете?
— Коли спросят — скажу, — вздохнула я, чтобы не поощрять обман. — А то за вранье духи покарают. А если не спросят… — я сделала паузу и погрозила ему пальцем, — главное, по крышам больше не лазь. Это и правда опасно. Родители тебя не просто так ругают. Видишь, как ногу поранил, а мог бы… мог бы и шею свернуть. Боги тебя уберегли, задумайся над этим.
Мальчишка шмыгнул носом, серьезно кивнул и даже руку к груди приложил:
— Обещаю! Честное слово, больше не буду лазить.
И я почувствовала, что мальчик обещал искренне.
— Ладно, договорились, — сказала я, легонько потрепав его по растрепанным волосам.
— Спасибо вам, берегиня! Век помнить буду, — так же искренне, с задором сказал он, вставая с лавки.
Мальчик топнул ногой — проверяя, не болит ли, — и, убедившись, что все в порядке, еще раз попрощавшись вылетел вылетел из дома. Только пятки его и сверкали.
Я проводила его взглядом, покачала головой и перевела глаза на Дана.
Он выглядел задумчивым. В его взгляде было что-то новое, изучающее. Он смотрел на меня так, словно видел впервые.
— Я никогда не задумывался, как работает твоя магия, — тихо сказал он.
Дан встал с места и медленно подошел ко мне. С каждым его шагом воздух между нами будто сгущался, становился плотнее, тяжелее. Близость собственного мужа всегда действовала на меня особенным образом — гипнотически, завораживающе. Сердце начинало биться чаще, ладони теплели, и все мысли улетали куда-то далеко, оставался только он.
— Значит… ты видишь душу, когда поешь? — спросил он, останавливаясь в шаге от меня.
Я кивнула, чувствуя, как пересыхает в горле.
— Песнь берегини — это часть ее души, сплетенная с душой человека, о котором она поет, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал. — Когда я пою… я вижу многое его глазами. Но не все подряд, а самое острое, яркое, больное или приятное. Его прошлое, какие-то значимые для него мгновения. Вижу… его душу такой, какая она есть. Со всеми шрамами и светом.
— Ну надо же, — протянул он, делая еще один шаг.
Я почувствовала его тепло даже на расстоянии. Он наклонился и коснулся губами моего плеча — легко, едва заметно. По коже побежали мурашки, и я невольно выдохнула.
— Значит, ты можешь видеть все, — прошептал он мне в плечо. — От тебя не скрыть ни одной тайны.
— А у тебя есть тайны? — спросила я, чуть откинув голову, чтобы встретить его поцелуй.
— Если бы ты пела для меня… ты бы видела, — он взял мою руку и положил себе на грудь, прямо на сердце.
Оно билось ровно — уверенный, спокойный ритм. Но под ладонью я чувствовала не только удары. Я чувствовала тепло. Искренность. Любовь, которая разливалась по венам. Он смотрел на меня своими медовыми глазами, и в них не было лжи.
— Моя главная тайна в том, что ты — моя самая большая слабость, — сказал он шепотом, это было… только для нас двоих. — Моя любовь. Мой смысл.
Я верила.
Я чувствовала это — каждой клеточкой. Тепло, искренность… Но было в этом что-то еще. Что-то болезненное, тягучее, что пряталось глубоко-глубоко, под слоями его уверенности и силы. Словно на миг я снова коснулась края той самой дыры в его сердце — той, о которой он не говорил. Темной, пульсирующей, скрытой даже от меня.
А потом он улыбнулся. Широко, тепло, по-своему — и все исчезло. Осталась только любовь. Наша общая, такая настоящая, такая всепоглощающая.
— Я вижу это в твоих глазах, — сказала я тогда. Заглядывая в них, я тонула в самом солнце.
Я обвила руками его шею, прижалась ближе и закрыла глаза, вдыхая его запах. И в тот миг мне казалось, что я знаю о нем все. Что между нами нет и не может быть ничего, кроме правды.
И как же сильно я ошибалась.
Как же глупо, слепо, безоглядно я ошибалась.