Страница 41 из 42
— Отпуск-то положен, да сообщить о нем надобно за три недели, Данияр. А вот так… Так вот не делается, сам знаешь.
Я вздохнул. Я это хорошо знал.
— Еган, пожалуйста, — тихо сказал я. — Там… девушка. Мне кажется, я… я влюбился. И если уеду — я себе этого не прощу.
Я впервые озвучил кому-то то, что внутри сжигало меня, грело, что заставляло каждый день подниматься и идти в дом к Леле. То, что заставляло меня улыбаться. То, что дарило тепло и силы. То, что за долгое время сделало меня счастливым.
Я влюбился. Я влюбился в девушку с зелеными глазами, добрую, нежную, искреннюю, чистую… В совершенно особенную девушку. И представить разлуку с ней было невыносимо. Представить, что завтра я ее не увижу, что больше не коснусь ее руки и не услышу ее голоса…
Я поднял глаза на Егана, ожидая выговора. Но маршал только улыбался.
— Эх, Данияр, — протянул он. — Ну… Завтра чтоб утром вышел в смену. А в обед… В обед дам отгульный. Заслужил, боец.
Я почувствовал счастье внутри. Не уеду… Не знаю, что буду делать, где буду жить — не в палатке же, без сослуживцев, одному среди леса. Но главное — не уеду. Еще пара недель…
— Улыбаешься, негодник! — хохотнул Еган.
Я только сейчас понял, что действительно стою с глупой улыбкой на все лицо.
— Спасибо, маршал.
— Чтоб как отпуск закончится, я тебя таким же видел, Данияр, без кислой мины! Давай… Отдохни хорошо.
Я кивнул.
— Хорошей вам ночи, маршал.
— И тебе, Данияр. Поспи хоть немного. А то завтра до обеда осматривать все надобно. Чтоб как штык был, а потом гуляй.
Заснуть? Это было невозможно. Весь остаток ночи я ворочался, не зная, что буду делать завтра. Я представлял, как скажу Лене, что останусь еще на несколько недель. Как буду больше свободен, смогу проводить с ней вечера… И вообще… Надо было что-то делать. Какой-то решительный шаг.
Сегодня ночью я окончательно осознал, что не могу без нее. Что сама мысль уехать, оставить ее, больше никогда не увидеть — разрывала меня на части. Что она была единственной, с кем я улыбался, и единственной, кто вызывал у меня улыбку. Девушка из снов…
Утром я отпустил сослуживца с поста раньше. Я все равно не спал. И принялся проверять всю деревню. Ближе к обеду перешел к проверке границы и Черни близ границы. Как и было уже должено несколько раз, вся нечисть была уничтожена. Поэтому с чистой совестью я вернулся за отпускным. Еган его уже подписал и выдал прямо в руки.
— Спасибо, Еган, — искренне поблагодарил я.
Маршал хмыкнул, потом подошел и обнял меня, а после хлопнул по плечу.
— Хороший у тебя батька был, Данияр. И ты хороший. Пусть и мужик уже, а для меня все пацан! И улыбаешься ты так же… И краснеешь, когда о дивчине говоришь. Сделай все так, чтоб батька на тебя оттуда смотрел и гордился, договорились?
Я улыбнулся. Странное чувство — когда ты уже взрослый мужик, а кто-то общается с тобой словно с мальчишкой. Как будто частично возвращаешься в то беззаботное детство, когда ты действительно был ребенком. Хотя… может, с Лелей я и почувствовал себя ребенком.
Сейчас я точно не чувствовал себя взрослым мужчиной. Скорее… влюбленным парнишкой. И это было приятно и странно одновременно.
Я проводил сослуживцев. За месяцы службы я привязался к каждому из них. И несмотря на мой сложный, временами резкий характер, каждый пожелал мне хорошо отдохнуть.
Проводив сослуживцев, я оседлал коня и отправился к Леле. Я представлял, что она там делает… Время шло к ужину. Наверняка готовит… Принимает людей. Она ведь и минуты на месте не сидела. Может, перебирает травы…
Но когда я приехал, то увидел ее… Сердце тут же ударилось о грудную клетку.
Леля сидела на лестнице в дом и… плакала. Ее лицо было красным, руки дрожали, а глаза — огромные, зеленые — были мокрыми, со слипшимися ресницами. Красный нос, щеки… Она выглядела так, словно произошло что-то настолько ужасное, что мне стало страшно и больно. Невыносимо больно… Вместе с ней.
— Леля, — позвал я, спрыгивая с коня.
Она оторвала взгляд от земли и встала. Застыла. А я уже со всех ног несся прямо к ней.
— Дан, — прошептала она мое имя на выдохе.
Я оказался рядом в мгновение. Коснулся мокрых, холодных щек, убрал волосы. Она всегда улыбалась, много смеялась, шутила… Видеть ее такой… Мне казалось, мое сердце просто разрывается на части.
— Тебя кто-то обидел?
Леля всхлипнула. По щекам снова потекли слезы. Мои руки лежали на ее щеках, а ее руки легли поверх моих.
— Я думала… Дан… Я… Мне сказали, что вы уехали, — прошептала она.
Смысл слов дошел не сразу. Я просто застыл.
— Я думала, что больше тебя не увижу, — сказала она еще тише.
Такие слова не кричат… Их произносят, затаив дыхание. Потому что в них столько смысла…
Это было признание. Она не кричала мне о любви, как Милана. Она не просила с меня клятвы жениться на ней. Она просто плакала… Такая сильная берегиня и такая нежная девушка одновременно. Она просто сломалась всего на миг, потому что я… потому что подумала, что больше меня не увидит.
Все те мысли, те чувства, что я испытывал ночью… Она испытывала все то же самое. Но ярче. Пока я принимал решение, она… она ждала.
— Какой же я идиот, Леля, — вырвалось у меня, и я сам почувствовал, как у меня слезятся глаза. Как я вообще мог думать, что уеду? Как мог целый час терзаться сомнениями? — Я бы не уехал. Я бы не смог.
Честно сказал я, глядя в эти удивительные зеленые глаза. Представить свою жизнь без них, представить, что я мог бы ее больше не коснуться…
— Ты моя жизнь, Леля, — сказал я так же тихо, как она говорила свое признание. — Я люблю тебя.
Она застыла на миг, даже перестала дышать, а потом моргнула и снова ожила.
— Я… я тебя тоже люблю, Данияр.
Леля всхлипнула, но на ее губах появилась улыбка. Из глаз все еще шли слезы, но сами глаза светились.
Вот и все. Последний шаг.
Я подался вперед и сделал то, о чем мечтал все это время. Мои губы коснулись ее губ. Мир перестал существовать.
Ее губы были мягкими, теплыми, чуть солоноватыми от слез. И пахли они малиной — той самой, что она собирала на опушке. Я чувствовал, как дрожат ее ресницы, касаясь моих щек. Как сбивается ее дыхание, как пальцы — сначала робко, а потом все смелее — вплетаются в мои волосы.
Она отвечала неумело, но так искренне, что у меня перехватило дыхание. Каждое ее движение было чистым, настоящим, без тени фальши или игры. Она отдавалась этому мгновению полностью, и я тонул в ней.