Страница 35 из 42
На третьи сутки нам принесли почту.
Каково же было мое удивление, когда я получил не одно, а с десяток писем. И почти все они были отправлены Миланой!
— Ну вы счастливец, генерал! Не о каждом так жена скучает… — меня аж передернуло от слов почтальона, который вручал мне письма.
— Это бывшая жена, — сухо сказал я.
Почтальон ничего не ответил. Разводы в части — дело привычное, и лучше не рыться в чужом грязном белье.
Бывало, и солдаты находили жен и любовниц вдали от дома. А бывало, и жены не сильно-то скучали по своим мужьям-солдатам.
Забавно. Я был уверен, что у нас с Миланой такого не может быть. Ведь у нас чистая, искренняя, детская любовь…
Я открыл первое письмо. Уже с первых строк на меня излился поток мольбы и признаний:
«Мой любимый. Единственный. Я верю, что ты меня простишь. Я верю, что мы будем вместе. Я изменилась, Данияр. Клянусь всем, что есть святого…»
Святого? В Милане? Из святого в ней был только ребенок.
Не знаю, во что она там верила. Я перебрал всю охапку писем и кинул в костер. К черту.
Зато пришло письмо от поверенного. Я открыл конверт и выдохнул.
Суд принял бумаги. Так как соглашение составлено верно, развод будет оформлен в течение пары недель. Но уже с этого дня я не несу никакой финансовой или какой-либо иной ответственности за свою жену. Отныне она мне никто. Наши отношения будут проходить только в рамках составленного соглашения.
В тот момент я вдохнул и, мне кажется, впервые полной грудью. Как мне тогда показалось, я почувствовал свободу, но… я ошибался.
Я недооценил Милану.
Ведь несмотря на то что она мне теперь никто, она отчего-то решила строчить мне с десяток посланий КАЖДЫЙ ДЕНЬ!
Это та самая Милана, что, когда мы были женаты, писала мне разве что пару раз в неделю!
Кажется, моя бывшая жена обезумела… Или может, так с ней играла беременность. Я не знал и, признаться, знать совершенно не желал. Всего, чего я хотел, — это не видеть этот почерк.
Я даже читать письма не стал. Но в этот раз поступил умнее: вместо того чтобы их сжечь, я отправил все это обратно.
— Все письма, полученные от имени моей бывшей жены, отправлять обратно, даже не показывать. Понятно?
Почтальон кивнул.
На несколько дней наступило затишье, а потом… На меня обрушился новый шквал почты.
Знакомый почерк, но имя… Арина?
Открыл письмо — и что же я увидел? Это была та же Милана. Только почему-то подписывалась как Арина…
— Какого черта? — рявкнул я. — Я велел не передавать мне письма от моей бывшей жены.
— Господин, вы велели никаких писем от вашей жены, но это… не ваша жена, — растерянно объяснял почтальон.
Я сжег чертово письмо.
Но уже на следующий день мою почту атаковали письма от Анны, Тихомиры, Забавы, дальней тетушки и прочее, прочее, прочее.
Пачки писем… Она писала их десятками за сутки, и мне даже казалось, что больше!
В каждом письме — слезы, мольбы, обещания. В каждом — «прости», «вернись», «я скучаю по тебе».
К концу первой недели солдаты уже шептались у меня за спиной.
А как иначе? Если мне писало полдюжины разных женщин!
На десятый день, получив очередную горсть конвертов — от «Оляны», «Заряны» и «Жданы», — я не выдержал.
— Больше никаких писем, — рявкнул я на бедного почтальона. Моя выдержка просто трещала по швам. — Посылки, письма — все отправлять назад. И… не сообщать мой адрес куда направят никому.
— Но если вам кто-то родной…
— Нет у меня родных. Никаких писем. Все.
Почтальон кивнул, записал мое поручение, и наконец поток бумажного бреда прекратился.
Через три дня мне назначили новое место службы. Я покинул гарнизон с облегчением, словно вырвался из клетки.
Битвы. Одна за другой. Самые опасные места. Это то, что теперь приносило мне покой.
Я без сомнений рвался туда, где гуще всего кишела нечисть. Принимал сложные решения. Рисковал там, где другие бы не стали.
Можно было подумать, что я ищу смерти. Что не вижу смысла жить. Но нет.
Я просто видел смысл именно в этом.
Когда очередной прорыв был закрыт и я видел семьи, которые обнимались, плакали от счастья — просто от того, что они есть друг у друга, — я понимал: еще есть ради чего жить. До тех пор, пока Боги благосклонны.
Но сам я… сам я не желал заводить женщин, отношения или семью. И дело было вовсе не в том, что прошло всего несколько месяцев. Дело было в том, что я больше не верил в семью или любовь.
Я стал слишком рационален, чтобы любить. Теперь я руководствовался только логикой и здравым смыслом. Хотел служить, убивать нечисть — и на этом все.
Я не хотел больше в своей жизни никого. Даже кошку.
* * *
Данияр
Удивительная штука — боль.
Не физическая, нет… От физической были отвары. От физической мое тело излечивалось быстро. Даже после самых страшных боев я мучился разве что неделю-две…
Но душевная… От нее не было лекарств. И мучить она могла месяцами.
Эта боль внутри — словно что-то ноет в груди. Она сама решала, сколько ей меня терзать. Осознание полного одиночества, собственных ошибок и глупости разъедало меня, как яд. От этой боли ничто не могло помочь. Просто дыра внутри, которая высасывала всю радость и силы.
И даже если днем я находил тысячу дел, чтобы не замечать эту дыру, то ночью она давала о себе знать в полную меру.
Даже будучи сильно уставшим, я не мог уснуть. Постоянно метался по кровати, гнал мысли, гнал злость… злость на себя. Думал о службе, думал о тварях, думал о чем угодно, только не о боли…
Тогда боль приходила во снах.
Сначала мне снились кошмары. Кровь, крики, лица погибших товарищей. Я просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, и долго не мог прийти в себя.
А потом… потом мне начали сниться добрые сны.
О том, как у меня появился ребенок, как он делал первые шаги… его маленькие ручки. Мне снился отец, как мы ходили на рыбалку, как он смеялся…
Но был один сон. Один, который возвращался снова и снова. Он не менялся — ни разу за все эти месяцы.
Это была свадьба.
Та самая, что снилась мне еще дома.
Девушка с золистыми волосами. Отец и мать, что смотрели на меня с улыбкой и одобрением.
И я был так счастлив… Так сильно счастлив, что когда просыпался, все вокруг становилось серым и лишалось смысла.
Это было для меня хуже пыток.
Только бои. Только служба. Только сослуживцы. Только осознание того, что моя жизнь еще может быть ценной, — держали меня на плаву.