Страница 18 из 42
Глава 17
Елена
Кажется, я успела уснуть… А может, и нет. Ведь я не помнила, что мне снилось.
Дикий рев вырвал меня из сна, и уже через минуту я была на ногах возле Дана — словно и не ложилась вовсе.
Дракона трясло. Все тело била крупная дрожь, одеяло сползло на пол, руки судорожно вцепились в края постели.
Рана на боку… она прямо на глазах начала разрастаться. Черные линии расползались по телу, пробираясь к груди, к сердцу. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Словно я все еще спала… Он ведь был в порядке только что!
— Данияр! Не смей! — прорычала я, убирая тряпку от его бока. Она вся была… черной. — Ну как ты можешь не бороться? Как ты можешь не желать жить, когда я за тебя так борюсь?
Он не слышал. Или не хотел слышать. Тело нагревалось, становилось горячим, как железо на огне. Воздух вокруг него дрожал, искажался, словно он сам превращался в пламя. Я отдернула руки — еще немного, и обожгусь.
Дрожь становилась сильнее, черные узоры расползались дальше, и я поняла: если я не сделаю что-то сейчас, он умрет.
Я закрыла глаза и запела.
Песня шла от отчаяния. У меня почти ничего не осталось, этого даже не хватит… Но он должен бороться! Я должна не просто спеть — я должна достучаться до него, вытащить… заставить жить!
И снова меня накрыло его воспоминаниями.
Вот она. Его невеста. Теперь уже жена. Они переехали в новый дом — большой, светлый, с высокими окнами. Вот они выбирают мебель, и она смеется, запрокидывая голову, а он смотрит на нее так, что у меня перехватывает дыхание. Вот они планируют первый светский прием, спорят о гостях, и она дуется, а он целует ее, прижимает к себе, и в этом жесте столько нежности, что мне становится тошно.
Их спальня. Широкая кровать, и Милана, которая сидит, и лицо ее в слезах…
— Милана…
— Дан, я… — ее голос обрывается. — У меня… У нас… у нас будет малыш, Дан…
Она улыбается, хотя лицо ее все так же взволнованно. А он… Он опускается перед ней на колени, прижимается щекой к ее животу, гладит, целует сквозь слезы. Его руки дрожат — огромный дракон, а дрожит, как мальчишка. Он шепчет что-то бессвязное, ласковое, он признается ей в любви…
— Хватит! — закричала я в пустоту. — С меня хватит!
Я не для этого трачу свои последние силы. Я здесь, чтобы спасти его, а не смотреть на потерянное счастье.
Его душа пряталась не здесь. Я чувствовала… Где-то глубже, дальше — там, где не было этих воспоминаний.
— Где ты, Данияр? Где ты? Покажись!
Воспоминания оборвались. Свет погас, картинка рассыпалась, и меня затянула тьма. Густая, тягучая, холодная.
А потом я моргнула — и поняла, что нахожусь не в лекарской. Мое тело осталось там, но душа… Душа была очень далеко.
Я стояла у леса. Вокруг была ночь. Деревья замерли неподвижно, ни ветерка, ни звука — только какая-то слишком ненастоящая тишина. И впереди, в просвете между стволами, я увидела избушку.
Мою избушку.
Сердце пропустило удар. Это был мой дом! Тот, где я жила раньше… Откуда я сбежала.
И я была здесь не одна. Дан тоже был здесь.
Маленькая золотая ниточка тянулась от леса к дому — тонкая, дрожащая, едва заметная. Она пульсировала, как живая, и я чувствовала: по ней течет что-то теплое, живое. Вот она… его душа!
Вот, значит, где ты прячешься… Но… почему?
Я пошла к дому, поднялась на крыльцо, толкнула дверь — и вошла.
Здесь было… не так, как я запомнила. Внутри царило запустение, от которого сжималось сердце. Лавка валялась перевернутая, стулья — разбитые, разбросанные по комнате. Половицы кое-где проломлены, и под ними чернела пустота. Окна выбиты — даже занавески, и те висели клочьями, изодранные в лохмотья.
Не было больше того уюта, запаха трав и выпечки. Только щемящая пустота и какая-то безысходность.
Но почему? Почему Дан запомнил мой дом таким? Или… может, он сам его так разнес?
Додумать я не успела. Рядом раздались шаги — и я вздрогнула. Миг — и он вышел.
Я замерла. Воздух исчез. Он замер тоже. Мы стояли друг напротив друга в этой тишине, и каждый миг тянулся, словно вечность.
Я боялась даже моргнуть.
Его глаза — желтые, драконьи — смотрели прямо в душу. А в моей душе все кипело. Любовь. Та самая, из-за которой я ночами кричала в подушку, боясь разбудить Тимофея. Боль, которую я спрятала за маской, когда он снился мне. Тоска по его рукам, по его глазам, по его запаху…
И вот он здесь. Смотрит. А меня трясет. Хочется закричать: «Как ты мог?» Хочется броситься на него с кулаками. Хочется упасть на колени и обнять, и никогда не отпускать. Все сразу — и ничего из этого.
Хочется закрыть глаза и исчезнуть, просто исчезнуть… Но я не имею на это права. Я здесь не для того, чтобы выяснять отношения, я здесь, чтобы его спасти.
— Лена? — выдохнул он. И внутри все задрожало: этот голос… Он снился мне столько раз, но слышать его… видеть его — это совсем другое. — Моя… Моя Леля.
Сказал он, а после… Он сделал шаг.