Страница 11 из 42
Глава 10
Елена
Дома меня встретил смех.
Тимофей сидел на половичке посреди комнаты, окруженный разноцветными деталями пирамидки. Бабаня сидела рядом и наблюдала за ним. Ее лицо было светлым и безмятежным. Она всегда выглядела счастливой рядом с Тимом — даже когда сама выматывалась так, что потом не могла разогнуть спину.
— Ма! — закричал Тим, едва я переступила порог. Он замахал руками, чуть не опрокинув пирамидку, и снова уставился на кольца. — Ма! Си!
— Синий, — тут же ответила я, присаживаясь рядом.
Усталость навалилась сразу, как только я переступила порог. Ноги гудели, а веки казались такими тяжелыми, что впору было лечь и уснуть прямо здесь, на половичке, рядом с рассыпанными кольцами.
— Си! — повторил Тим довольно и отложил синее кольцо в сторону. Потянулся за следующим, красным. Поднял его, повертел перед глазами, нахмурился так серьезно, что я невольно улыбнулась. — Тати?
— Красный, Тима. Красный.
— Тати, — старательно выговорил он, но получилось все равно «тати». Он и сам это понял, нахмурился еще сильнее, но потом махнул рукой — мол, и так сойдет — и довольно захлопал в ладоши.
Он мог играть в эту игру часами: поднимал колечко, называл цвет так, как умел, ждал подтверждения, откладывал — и снова, снова, снова.
Иногда мне казалось, что я сойду с ума. «Синий, красный, желтый, зеленый. Синий, красный, желтый, зеленый…» — раз за разом повторять одно и то же, пока слова не начинали терять смысл, превращаясь в бессмысленный набор звуков. Глаза слипались, голова тяжелела, и я ловила себя на том, что отвечаю автоматически, уже не различая собственных ответов.
А вот бабаня… Бабаня могла называть цвета целый день — и ни тени раздражения или усталости. Только теплота и спокойствие. Наверное, это приходит с опытом. Или с возрастом. Или бабаня просто умела любить так, что для нее даже эта монотонность превращалась в музыку. А я… Я просто уставала.
Но Тим учился. Он старательно выговаривал слоги, хмурил бровки, радовался каждому новому звуку. И это было прекрасно. Это было важнее всего.
— Си, — сказал он, поднимая очередное кольцо.
— Синий, да.
— Тати, — поднял следующее.
— Красный, Тима. Красный.
Мальчик довольно захлопал в ладоши, собрал все кольца в стопку и принялся нанизывать их обратно на стержень.
Я зевнула.
— Леночка, — тихо сказала бабаня, стараясь не отвлекать Тима, — тебя ведь отпустили поспать? Ты бы отдохнула, милая. Устала ведь.
— Я с Тимом посплю, — ответила я, потянулась и почувствовала, — Сейчас его уложу, часок подремлю — и пойду обратно.
Бабаня ничего не спросила. Но я видела тревогу в ее глазах. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было все: и беспокойство, и жалость, и что‑то еще, чего я не могла разобрать. Она переживала. Знала, что я не спала всю ночь. Знала, что я сидела у постели того, кого боялась и ненавидела. Знала… Но молчала. Не хотела бередить мои раны, давала мне сделать выбор самой.
— Он рано проснулся, — только и сказала она. — Думаю, его уже можно укладывать. И ты заодно подольше поспишь.
— Спасибо, бабаня, — искренне сказала я.
Потянулась и подняла Тима на руки. Он пискнул, но быстро устроился у меня на плече, обхватив руками шею. Такой уже тяжелый… Но руки от него не уставали — слишком приятно было держать своего малыша. А ведь когда он вырастет и станет выше и сильнее меня… Даже невозможно представить!
— Пойдем, мой хороший, — прошептала я. — Пойдем спать.
В нашей комнате было тихо. Я опустила Тима в кроватку, поправила одеяльце и села рядом на стул. Он возился, устраиваясь поудобнее, теребил край одеяла, смотрел на меня снизу вверх.
— Ма, — сказал он, как всегда перед сном. — Ма. Ма.
Я улыбнулась, погладила его по голове и начала напевать его любимую песенку. Но Тим совсем не собирался укладываться. И взгляд у него был такой, словно он хочет что‑то сказать.
— Ну что такое, малыш? — спросила я.
— Ма, — снова прошептал Тим и потер глазки. — Ма…
— Спи, мой маленький, спи, — ласково сказала я и снова запела.
Пока пела, я гладила его по спинке и чувствовала, как он затихает, расслабляется и засыпает.
Когда Тим полностью расслабился и замолчал, я было подумала, что уснул, но он открыл глаза и посмотрел на меня как‑то особенно. А потом резко сказал то, чего я никак не ожидала услышать:
— Па.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
— Что? — выдохнула я.
— Па-па, — повторил Тимофей. Четко. Раздельно. Словно всю жизнь только и ждал, чтобы произнести это слово.
Он смотрел на меня тем самым взглядом, который я знала очень хорошо. Он явно ожидал похвалы за то, что смог сделать что‑то новое… Он даже захлопал в ладошки.
А у меня перед глазами все поплыло.
Слезы навернулись мгновенно. Я закусила губу, чтобы не всхлипнуть, но сдержаться было почти невозможно. Горло сдавило, и я вдруг испугалась, что расплачусь при нем, напугаю.
«Папа…»
Где? Где он мог услышать это слово?
— Молодец, — голос мой дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. — Какой же ты у меня молодец, Тимочка.
Он довольно моргнул, улыбнулся в ответ — и закрыл глаза. Словно, сделав самое главное дело, он мог теперь спокойно уснуть.
Я наклонилась, поцеловала его в лоб, чувствуя, как дрожат губы.
— Спи, мой маленький, — прошептала я. — Спи, мой хороший.
Я снова начала петь. Ту же колыбельную, но теперь голос ломался, слезы катились по щекам, и я не могла их остановить. Я пела сквозь слезы, глядя на засыпающего сына, и думала о том, что его папа совсем рядом — и от этого сердце сковывал холод.
Должно быть, Тим услышал это слово от соседских мальчишек — и оно вдруг зацепило его, показалось родным, важным? Ведь дети чувствуют такие вещи больше, чем мы, взрослые… Сейчас он маленький. А что я скажу, когда вырастет? Как отвечу на вопрос: «Где мой папа?»
Тимофей уснул. Его дыхание окончательно выровнялось. Я закончила петь, легла рядом и слегка коснулась его маленькой ладошки.