Страница 124 из 158
На выходных была опера. И снова Арсения и Кирилла с нами не было, хотя они собирались приехать в пятницу на ужин. Оба. И я едва не разрыдалась, когда этого не случилось, а Михаил вновь с пеной у рта поведал, что загрузил сыновей неотложными делами. И вроде бы даже приметил подходящие кандидатуры им в невесты.
Я хотела удавить этого человека голыми руками!
Ведь сколько можно? Скоро минет целая неделя, как я не видела своих мальчиков. Самых лучших. Самых любимых. Вместо этого мне приходилось коротать время в ложе в компании родителей и Айдаровых. Но ничего не могло меня порадовать.
Ни бархат кресел. Ни ария, от которой у всех вокруг мурашки бежали по коже. У меня бежали слезы из глаз, а в груди зияла пустота. Особенно после того, как уже Кирилл написал мне, что с личными встречами реально пока лучше не рисковать.
«Отец странно активизировался, малышка. Какая-то нездоровая канитель началась. Да и Аид говорит, что его предки усилили над ним контроль. Короче, я бы пока затаился и не играл им на руку, а был терпеливее и хитрее».
Скрепя сердце, но я с ним согласилась. Как и с Арсом, который написал мне вслед за братом:
«Мы обязаны выждать, когда отец окончательно отойдет от дел и с головой окунется в политику. Тогда нам уже никто не будет указывать, с кем жить и кого любить. Я не могу рисковать тобой, Милаш. Ты — важнее всего!»
Спустя еще несколько дней Айдаровы приехали с ответным ужином уже в наш дом. Далее была выставка современного искусства, где мы снова с Ренатом светили лицами будто бы счастливой и влюбленной пары на камеры. Он мимолетом успел мне шепнуть, что Марьяна окончательно его отвергла, не веря, что им позволят быть вместе.
— Но она же любит тебя, — охнула я.
— Видимо, недостаточно, чтобы пережить все эти сложности ради нашего совместного будущего, — поломанным от сердечной боли голосом проскрипел парень.
Но окончательно добила меня мать, которая с утра пораньше вломилась ко мне в комнату уже на следующий день. Развела бурную деятельность, вызываясь помочь мне собраться на субботние пары и заплести волосы в красивые косы. А затем завела очень неприятный разговор.
Такой, от которого мне стало дурно...
Милана
А еще я убедилась, что ничего, как считали парни, я себе не придумала. И никакой паранойи у меня и отродясь не было. И что в чертовом Багдаде больше не спокойно.
По нам по всем фронтам начали вести прицельный, массированный обстрел.
И кто будет следующий?
— Знаешь, я который день хожу сама не своя, девочка моя...
— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась я и встретилась с глазами мамы в отражении зеркала. Она плавно расчесывала мои длинные волосы щеткой. Движения ее рук были успокаивающими и размеренными. Голос бархатный.
А улыбка участливой и нежной.
Но тут мать резко остановилась, ее рука замерла в воздухе.
— Я вижу, как ты страдаешь, Милана...
Я отпрянула, но мать удержала меня за плечо.
— Как думаешь, мне показалось или нет, что за ужином в доме Айдаровых твой Ренат чересчур пристально глядел в сторону дочери прислуги?
— Это которой? — стараясь выглядеть естественно, спросила я, а сама внутренне обмерла.
— Той, рыжей...
— С косой, что ли? — прикусила я нижнюю губу, чувствуя, как начинаю против воли задыхаться от паники.
Сердце так оглушительно заухало в груди. И я испугалась того, что мать может услышать его оголтелый стук.
— Ага, — кивнула мама.
— Не знаю, — пожала я плечами и выдавила из себя улыбку. — Это же простая прислуга, мам.
— Простая, да не простая, дочка. Девчонка очень хороша собой. Глазищи в половину лица и естественные пухлые губы. А грудь! Сейчас такую и у хирурга не сделаешь.
— Куда ты клонишь, мам? — стиснула я руки, боясь, что она может заметить, как сильно они тряслись.
— В то, что такие долгие и жадные взгляды в сторону хорошенькой служанки до добра не доводят, Милана. И мне бы было все равно, уже поверь, детка. Но я же вижу, какая ты грустная ходишь в последние дни и понимаю, по какой причине.
Понимает она...
— Я просто устаю на учебе.
Но мама на эту чушь не купилась. Она медленно, как-то даже театрально покачала головой, давая мне понять, что я сказала самую большую глупость, которую она только в принципе могла услышать.
— Я ведь твоя мама, Милана. И я прожила долгую жизнь. Меня очень трудно обвести вокруг пальца. Точнее, почти невозможно это сделать. И поверь мне, моя хорошая, я ведь добра тебе желаю. Вижу, что ты влюбилась в этого парня. Но как его удержать, не знаешь. А значит, это мой священный материнский долг — помочь тебе с этим разобраться. Чтобы ты была счастлива.
Боже...
А можно мне просто застрелиться прямо сейчас, а?
Но мама глядела на меня пристально и въедливо, требуя, чтобы я открыла рот и начала с ней говорить. И я понимала, что будет очень странно, если я ей не подыграю. Ведь план и был такой — чтобы они с Михаилом поверили в мои искренние чувства к Айдарову. И я никак не могла сейчас подставиться.
Потому что...
Каждое слово было, как удар под дых.
— Я счастлива, мам. Не знаю даже, что тебе сказать по этому поводу, но Ренат никогда не давал мне усомниться в том, что я ему не нравлюсь. Да и на эту рыжую девчонку он мог смотреть по разным причинам. Быть может, она ему в этот вечер вылила стакан томатного сока на его любимые брюки. Кто знает?
И рассмеялась. Но родительницу не провела.
— Ты такая наивная дурочка, Милана.
Она наклонилась к моему уху так близко, что я почувствовала запах её духов — сладкий, приторный, удушающий. И едва успела одернуть себя, чтобы не скривиться, и не отшатнуться от матери.
— Знаешь, почему? — кончики ее пальцев очертили овал моего лица обманчиво нежно.
— Почему?
— Потому что эта рыжая девка тоже облизывала глазами твоего Айдарова. О! И что это был за взгляд, Милана. Особенный. И его ни с чем не перепутаешь. И я скажу тебе, что он значит.
— Что?
— Твой Ренат трахал ее. И ни одни раз. Скорее всего, даже что-то обещал при этом, чтобы она свои веснушчатые бедра раздвигала перед ним пошире.
— Мам..., — не выдержала и потупила я взгляд, понимая, что эту женщину не проведешь.