Страница 45 из 52
Я была очень маленькая: мне было 25 лет, это как сегодняшние 13 – мы ведь тогда были очень инфантильные, советские. Приехать в чужую страну, адаптироваться к новой реальности, к новому театру, когда я и в Москве-то ещё не успела понять, что такое театр изнутри… Лёня сразу был мне как отец, как наставник, и вообще, удивительное чувство: мне кажется, что в моей жизни он был всегда. Я пропустила момент, когда мы вдруг сблизились, фактически стали семьёй. Что бы ни случилось – было странно не посоветоваться с Каневским: ну, а с кем ещё? У него была коронная фраза: «Запомни, я всегда бываю прав. Либо сразу, либо чуть позже», и в большинстве случаев это оказывалось именно так. Многих неприятностей я избежала только благодаря ему. Ещё большего количества не избежала, потому что его не послушалась. В Лёне удивительно сочетаются мудрость, взрослость какая-то, ответственность, но при этом он абсолютный романтик, а моментами – ребёнок. Со временем я научилась понимать нюансы его настроения: когда ходил из угла в угол и насвистывал, я знала – что-то не так, что-то его точит.
Каневский – человек-магнит: к нему люди тянутся, а он их с удовольствием притягивает. Мне кажется, Лёня может общаться с человеком любого социального статуса, любого интеллектуального уровня, и с каждым найдёт общий язык. Он не может быть один. Где бы мы ни оказывались на гастролях, Лёню сразу окружала небольшая толпа – даже там, где у него не было знакомых, они как-то неожиданно заводились. Обязательно наступал момент, когда я обнаруживала себя рядом с Каневским за накрытым столом, а вокруг – люди, которых мы час назад ещё не знали, но теперь они уже наши друзья. Он и домой к себе приглашал всегда, он не может без гостей. Была в нём какая-то заботливость очень трогательная, человечная. Помню, я поехала на фестиваль в Италию. Мобильных телефонов ещё не было, я звонила из гостиницы маме на домашний. Одновременно Лёня здесь, в Израиле, тоже звонил моей маме, спрашивал: «Ну как там Женя? Видел по телевизору, что в Италии дожди, она зонт с собой взяла?»
Когда мы приехали в Израиль, это был самый пик большой алии – волны репатриации из бывшего Советского Союза. Русская речь звучала повсюду, и Каневского на улицах узнавали – благодаря всё тому же майору Томину. Однажды мы шли на репетицию, и за нами увязался какой-то пьяный: «Товарищ майор, товарищ майор!» Лёня сначала терпел, делал вид, что не замечает, потом развернулся и как гаркнет: «Отставить!» Тот ему: «Слушаюсь!» – и действительно, отстал. Но вообще оказалось, что этот милицейский имидж не имеет никакого отношения к его сущности, разве что чувство юмора и лихой прищур. Помню, в театре была какая-то сложная ситуация, все сидели в напряжении, а он вдруг появился в фуражке Томина и сказал: «Сейчас разберёмся», – всё напряжение моментально улетучилось.
Первым нашим совместным спектаклем в «Гешере» было «Дело Дрейфуса», мы с Каневским играли дочь и отца. Он всегда приходил на репетицию абсолютно готовым: свежий, хорошо пахнущий, бодрый после своей обязательной зарядки. Входил в театр как в храм, относился к репетиции как к чему-то святому. Хорошо помню, как он сидел на стуле, а я и Сашка Демидов вокруг него дурачились. Лёня сказал: «Хватит фиглярничать». Я запомнила его слова на всю жизнь, в них было отношение к нашей работе: театр – это жизнь, а не фиглярство.
Любимый мой спектакль в партнёрстве с Каневским – «Три сестры». Для Лёни это было абсолютное попадание в роль, его Кулыгин просто невероятен – точность в каждой эмоции, в каждом жесте, во всём образе. Огромная дистанция между майором Томиным и классикой русской драмы, просто невероятная. Если же в целом говорить о партнёрстве с Лёней на сцене, то главное его качество – это надёжность. Да, мы все очень серьёзно относимся к профессии, но в том ритме, в котором работали тогда в «Гешере», особенно когда начался большой успех, было легко выгореть. Тот же успех начинает съедать тебя изнутри: количество спектаклей зашкаливает, ты не всегда держишь планку постоянного напряжения и не замечаешь, как скатываешься в рутину, начинаешь играть на автомате. В Лёне этого не было никогда. Мы же мотались по всей стране, иногда поездка на автобусе в какую-нибудь Афулу или Беэр-Шеву занимала больше времени, чем сам спектакль, но Лёня как-то умел распределять силы, а мне говорил: «Ты не умеешь распределяться, не умеешь отдыхать». Собранность, дисциплина, полная самоотдача – это всё он.
Одно из его главных качеств – не самое, кстати, частое в актёрском мире – подставить плечо в трудную минуту, даже когда не просишь. Я всегда считала, что в актёрах-мужчинах больше женского, чем в самих женщинах: острое желание нравиться, а если этого желания нет – есть страдания, что ты не настоящий актёр. Лёня же совершенно не тащит актёрство в жизнь, он умеет совмещать в себе актёрскую суть, оставаясь на сто процентов мужчиной.
Мы живём в Израиле, всё гладко, стабильно. В какой-то момент меня приглашают на 9-й канал, ведущим кулинарной программы «Хочу всё съесть» – таким непривычным для себя образом я вернулся на телевидение. Поставил условие: программа не должна быть похожа на «Смак» Андрея Макаревича
[1]
[Признан иностранным агентом на территории Российской Федерации (Внесена в Реестр иностранных агентов Министерства юстиций Российской Федерации под номером 423, дата принятия Минюстом России решения от 02.09.2022).]
. Условие было выполнено – это была передача с нашим израильским характером, с нашими шутками и продуктами. Маковый рулет, филе форели в медовом соусе с бананом – чего я только не готовил, приправляя это, как понятно, всевозможными байками. Передача была по-настоящему популярной, её смотрели и коренные израильтяне – она шла с субтитрами на иврите. Соседки по дому начали даже обращаться за рецептами к моей жене Ане, решив, что я настоящий шеф-повар.
«Дело Дрейфуса» Ж-К. Грюмберга; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1991 год