Страница 43 из 52
Вообще, это главное ощущение от общения с Каневским – теплота, почти семейная близость. В какой-то момент мы обнаружили, что день рождения моей жены и Лёнин совпадают – 2 мая. Мы часто отмечали их вместе – то у них дома, то у нас. Моя жена не говорит по-русски, но до сих пор вспоминает в моём переводе фразу, с которой Лёня начинал многие свои тосты: «А сейчас, когда остались только свои…» Оглядываясь назад, я ощущаю то время как лучшее в моей жизни. Чего стоили наши посиделки в театре – и после спектаклей, и по случаю дней рождения кого-то из актёров! Вот где Лёня по-настоящему блистал. Его тосты, всегда смешные и трогательные, одно из самых тёплых моих воспоминаний.
Ещё раз повторюсь: это светлый человек. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался, хотя пожаловаться тогда было на что. Времена были непростые: с одной стороны, новый театр, новая энергия, с другой – карьера в Израиле, конечно, была несравнима с той, которую Лёня оставил в России. Тем не менее он всё воспринимал с оптимизмом. Но главное, что о нём нужно сказать, – Лёня очень хороший актёр. В нём есть это органичное, человеческое: он не придумывает, не наигрывает, а проживает на сцене что-то очень своё, настоящее, и ты ему веришь. Думаю, именно поэтому его успех держится столько лет.
Анонс спектакля «Адам – сукин сын» Й. Канюка; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина Гастроли в Берлине
Количество русскоязычной публики в Израиле всё-таки ограничено, поэтому нужно было постоянно обновлять репертуар, чтобы людям хотелось увидеть что-то новое. Арье ставил очень много – я играл двадцать три, двадцать четыре спектакля в месяц. Но мне было не привыкать: я ведь воспитывался в Театре на Малой Бронной, где случалось играть и по двадцать семь, так что в этом смысле был подготовленным артистом. Да, было тяжело, конечно, но слава Богу, что это было – мы создали театр, наш «Гешер». Мотались по всей стране, принимали нас потрясающе: полные залы, полный восторг – и в Беэр-Шеве, и в Нетании, и в Реховоте, и в Кармиэле. Половина зала всегда была «русская», но постепенно о нас узнавали коренные израильтяне, подходили после спектаклей, благодарили. Стали подходить и просто на улице: «Сахкан, сахкан! О-о, театрон Гешер!» – «Артист, артист! О-о, театр Гешер!», то есть уже начали узнавать в лицо.
ЛЕНА КРЕЙНДЛИНА
директор театра «Гешер»
Мы все тогда дружили, у всех были дети примерно одного возраста: у меня сын, у Димы Крымова сын на год младше, у Жени Арье ещё на год младше. С Димой и его женой Инной мы снимали одну дачу, куда навестить внука приезжал Димин отец, Анатолий Васильевич Эфрос. Арье снимал дачу через дорогу от нас. Каневский тогда служил у Анатолия Васильевича в Театре на Малой Бронной. После смерти Эфроса Лёня стал большим поклонником Арье, несколько раз ходил на его спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».
В начале 1990-х все куда-то ехали, но ни слово «эмиграция», ни тем более «репатриация» нам даже в голову не приходило: мы ехали в Израиль создавать театр с Евгением Арье. Точнее, с Арье и со Славой Мальцевым, с которым я вместе училась в ГИТИСе на театроведческом факультете. Кому Арье предложил поехать с ним? Никому. Это был его железный принцип: никому ничего не предлагать. Он сразу сказал: «Товарищи, дорогие, решите, где вы хотите жить, а потом уже мы посмотрим. Я не знаю, получится у нас театр в Израиле или не получится. Не беру на себя никакой ответственности». У меня на тот момент был режиссёрский контракт в Америке, и Арье сказал: «Ты что, больная? Какой Израиль? Поезжай в Америку, работай». Но я выбрала Израиль – если бы эти двое, Арье и Мальцев, отправились в Гонолулу или в Уругвай, я бы и туда за ними поехала.
Так я оказалась в Тель-Авиве – со всеми, кто поверил в идею нового театра. Мы приехали в ноябре, а в декабре уже по всем городам страны показывали сборную солянку из разных театральных номеров. Каневский участвовал в этих концертах, потом уехал в Швецию, преподавать в Мальмё, а в мае уже вернулся в Израиль с женой и дочкой: сдержал слово, что день рождения в 1991 году отметит здесь. Труппа сложилась очень разномастная, и Лёня, конечно, в ней был самым известным – звездой, гуру. Множество из недавно приехавших в страну русскоязычных израильтян отлично помнили его по «Бриллиантовой руке», по сериалу «Следствие ведут знатоки» – это ведь были культовые фильмы. Мы как-то шли по рынку, Каневского узнавали, подходили здороваться, и вдруг кто-то закричал по-русски: «У нас в Израиле что, беспорядки, раз нам майора Томина прислали?» Но и коренные израильтяне очень быстро его запомнили и полюбили – видимо, чувствовали что-то родное в его темпераменте, харизме. Спрашивали меня часто: «Ве эйфо зе, им ха-сафам?» – «А где этот, с усами?»
Каневский начал работать с Арье, работалось им прекрасно. Первой постановкой с его участием было «Дело Дрейфуса». Спектакль сложный, всё на нервах, и, честно скажу, если бы не Лёня, все бы друг друга съели. По части работы, репетиционного процесса и отношений в этом процессе Каневский – очень стреляный театральный волк. Когда режиссёр конфликтует с каким-то артистом – а это нормальное рабочее явление, – Лёня умеет навести порядок, создать мирную творческую обстановку. Многие говорят о его бесконфликтности, но не менее важным мне кажется ещё и умение разруливать чужие конфликты. Был у нас такой прекрасный актёр Володя Халемский, царствие ему небесное. Лёнин земляк, окончил в Киеве эстрадно-цирковое училище, потом много лет выступал на сцене Московского мюзик-холла, затем поступил учиться в ГИТИС. В 1990 году приехал в Израиль, поработал на радиостанции «Коль Исраэль» и в иерусалимском театре «Хан», а потом поступил к нам в «Гешер», где служил 18 лет. Человек невероятно остроумный, с большим комедийным даром – половину шуток в «Деле Дрейфуса» придумал он. Но характер у него был очень непростой, и они с Арье постоянно ругались. К тому же Володя испытывал по отношению к Лёне большую ревность – и к его славе, и к его опыту. Он был артистом эстрады, а Каневский – настоящим драматическим актёром, это всё-таки разные профессии. В общем, там были столкновения, напряжение. Лёня прилагал все усилия, чтобы их сгладить, чтобы нормально работать, и ему это удавалось.