Страница 42 из 52
Папе нравилось всё без исключения, и, как это часто бывает в Израиле, страна отвечала ему взаимностью. Через полгода на нашей улице его знали все, от сапожника до хозяина лавочки с курами гриль. Коренные израильтяне видели, что его узнают, к нему подходят здороваться, и понимали, что это кто-то известный.
Папа вообще человек осторожный, как все Тельцы, – очень консервативный, не любит перемен. Но у него есть три важных качества: он не оглядывается назад, у него классная интуиция и он влюбляется в людей, доверяет им полностью. Никогда не рефлексирует ни по поводу прошлого, ни по поводу человека.
Свой 52-й день рождения я встретил, как и обещал, в Тель-Авиве. 2 мая 1991 года Анька моя накрыла стол прямо на планшете сцены. Кстати, традиция праздновать день рождения в театре сохранилась по сей день – горжусь, что ввёл её именно я. Уже много лет спустя ведущая актриса «Гешера» Эфи Бен-Цур, коренная израильтянка, звонила мне советоваться: «Каневский, у меня день рождения. Сколько водки брать?»
Мне в Израиле нравилось практически всё. Нравилось, что всегда тепло, что вокруг радостные, улыбчивые люди. В какой-то момент ко мне на перекрёстке подошел человек и сказал: «Ну, теперь я понял, что поступил правильно. Раз вы тоже здесь, значит, я всё сделал верно». Вокруг звучала русская речь, меня узнавали на улицах – абсолютный комфорт. Деньги? Денег не было, зарплату в театре не платили. Но мы сдавали московскую квартиру, и на жизнь вполне хватало. Мне было хорошо, я ни секунды не раскаивался в сделанном выборе. Хотя мне в Москве говорили: «Ты что, с ума сошёл? Здесь ты в полном порядке, тебя все знают, ты снимаешься, концертируешь – куда тебя понесло?» Тем не менее я ни разу ни о чём не пожалел.
Я, коллеги-подруги и Владимир Халемский
Конечно, остро стоял вопрос языка. Мы изо всех сил учили иврит: занимались с педагогами, нам помогал Марик Иванир. Сегодня он – голливудская звезда, а тогда был просто замечательный артист, который стал близким другом. Он работал над нашим акцентом, ставил ивритскую интонацию. Разбор спектакля проводился по-русски, так что все знали, кто что говорит, но на сцене мы довольно быстро перешли на иврит. Хотя неполное понимание было опасно: к примеру, партнёр мог забыть последние два слова, а я на них отвечал. Вся наша квартира была увешана бумажками со словами, мы учили их и днём, и вечером, и ночами. Было сложно, что и говорить, – незнакомый, совершенно чужой язык. Это вам не английский или французский, отдельные слова из которых звучат рядом всю жизнь. В общем, поначалу иврит казался просто непонятной словесной массой, но постепенно разобрались.
Первый спектакль в театре “Гешер”, в котором я принял участие. «Дело Дрейфуса» Ж-К. Грюмберга; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1991 год
МАРК ИВАНИР
израильский и американский киноактёр
При первом знакомстве мне сказали: вот это Лёня, он был звездой в России, в Советском Союзе. Подходит невысокий приятный мужчина, который излучает какое-то тёплое ощущение, почти отцовское. Хорошо помню, что на меня произвёл сильное впечатление его голос, совершенно особенный: низкий, глубокий, с безошибочно узнаваемыми интонациями. С годами Лёня эти интонации, конечно, научился профессионально подчёркивать, но в любом случае это всегда был его фирменный знак. Тогда, в начале 1990-х, у меня голос был намного выше, чем сейчас, а мне очень хотелось, чтобы он был похож на Лёнин, я буквально им заслушивался.
У нас сразу сложились почти семейные отношения, мы были немножко как папа и сын. Когда же я начал учить команду приехавших артистов ивриту, ощущение переворачивалось: я становился папой, а они – моими детьми, я ведь был первым и долгое время единственным двуязычным актёром в театре. Меня в шутку так и называли: Гешер. «Гешер» на иврите означает «мост», я был их мостом к новому языку, а значит в каком-то смысле – к новой жизни.
Приехавшие из Москвы люди принесли с собой что-то советское в хорошем смысле слова: профессионализм, отношение к делу. Настоящие трудоголики, они вкладывались в это дело без остатка. Поначалу «Гешер» не был, конечно, израильским театром: с улицы, где говорили на иврите, ты входил в параллельный мир, где и язык, и темы разговоров были абсолютно московскими и ленинградскими. Так продолжалось, думаю, первые пять-шесть лет.
График был сумасшедший: с утра репетиция, через час-полтора – ещё одна, или дневной спектакль, вечером – опять спектакль или опять репетиция. Я назначал уроки иврита на 07:00–07:30 утра в своей съёмной квартире в Тель-Авиве. Сидели в моей маленькой спальне, проходили текст – с каждым по 20–30 минут. Язык всем давался непросто, но у Лёни есть важное качество: он умеет и любит работать. Приходил на уроки всегда готовым, да и с акцентом у него было лучше, чем у других. В результате наших занятий после первых спектаклей на иврите к ребятам подходили зрители-израильтяне и на полном серьёзе начинали общаться. Те не понимали ни слова, а у израильтян был шок: как так – ничего не понимают? Они же только что играли на иврите Достоевского…
Не помню точно, в каком спектакле, по-моему в «Деле Дрейфуса», Каневский придумал забавную деталь: не участвуя в диалоге двух героев, он эхом повторял реплики одного из них. Я позаимствовал Лёнину творческую идею – снимаясь в «Списке Шиндлера», предложил Стивену Спилбергу использовать такой ход. В сцене, где играю я, Йонатан Сэгаль и Лиам Нисон, два героя обсуждают какую-то сделку. Ко мне не обращаются, но я повторяю сказанное одним из них, как бы поясняя второму участнику диалога мысль первого. Спилберг сказал: «Давай, попробуй». Порепетировали, ему очень понравилось. Так и сняли – в результате это единственная смешная сцена в фильме.
Партнёрство с Лёней всегда было огромным удовольствием. В первую очередь я всегда вспоминаю «Тартюфа», где мы играли Оргона и Дамиса, отца и сына. По сюжету Оргон слепо доверяет Тартюфу, а Дамис пытается защитить семью и убедить отца, что Тартюф обманщик и подлец. У нас была длинная сцена, где я кричу Лёне: «Тартюф – предатель!» А Лёня мне: «О чём ты говоришь, он блестящий человек», и всё такое. Я недавно что-то искал в интернете, наткнулся на эту сцену и пересмотрел несколько раз, так она меня тронула. Думаю, именно на том спектакле у нас были самые близкие отношения, как между отцом и сыном, хотя и в тяжелой ситуации.
С Владимиром Халемским. «Тартюф» Мольера; постановка: Е. М. Арье, 1995 год