Страница 41 из 52
Тем временем идея Жени Арье создать в Израиле русскоязычный театр набирала силу, и моё решение в этом участвовать только крепло. Когда мы были там на «пробных» гастролях в ноябре 1990 года, я сказал: «Ребята, готовьтесь – свой день рождения 2 мая 1991 года я буду встречать в Израиле». Так и произошло.
«Деревушка» Й. Соболя; постановка: Е. М. Арье, ассистент режиссёра: М. Немировская, 1996 год. «Адам – сукин сын» Й. Канюка; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1993 год
НАТАША КАНЕВСКАЯ
художник по костюмам, дочь Леонида Каневского
Разговоры про отъезд велись несколько лет. У нас дома стал часто появляться Евгений Арье, они с папой подолгу сидели на кухне. Обсуждали, что в Москве дела с театром обстоят плохо, что нужно обновление. Папа говорил, что очень хочет что-то поменять. Тема Израиля постоянно витала в воздухе, многие собирались уезжать. Появился актёр Гена Венгеров. Он окончил школу-студию МХАТ, в 1986 году вместе с однокурсником Мишей Ефремовым основал театр «Современник-2», а потом служил в Театре Маяковского, играл у Арье. Венгеров откуда-то знал иврит и сказал, что готов учить всех языку.
Поначалу уроки шли у нас дома. Приходили Гриша Лямпе, Валя Никулин, Миша Козаков. Козаков лежал на полу и говорил: «Боже, это булгаковский «Бег»! Куда мы едем?» Все кричали: «Мы никогда эти буквы не выучим, никогда! Что это вообще за страна, как мы там будем жить?» Венгеров писал фломастером на больших листах ватмана закорючки ивритского алфавита, а со всех сторон неслось: «Мы пойдём по миру! Мы все будем работать таксистами». До этого ведь практически никто в Израиле не бывал, а из новостей создавалось ощущение, что это очень маленькая агрессивная восточная страна, которая всех вокруг «мочит». Но иностранцы, которые у нас бывали, рассказывали, что страна абсолютно европеизированная, не арабская, что там всё хорошо. Первый раз мы поехали в Израиль с гастролями театральной бригады, из которой потом родился «Гешер». Большинство актёров там остались, а мы хотели осмотреться – во-первых, мама сказала, что она не поедет насовсем неизвестно куда, во-вторых, папу пригласили преподавать в Швецию.
Дальше были бесконечные колебания, едем – не едем. В Москве тем временем казалось, что папина карьера окончена: «Знатоков» закрыли, кино не снимается, его любимый Театр на Малой Бронной стоит полупустой. А тут вдруг такое предложение – другая страна, перспектива какой-то новой жизни. Папе очень нравился Арье, нравились молодые артисты, так что ему был важен не столько Израиль, сколько участие в строительстве нового театра.
Со временем людей на занятиях ивритом стало так много, что уроки переехали в студию к Саше Лисянскому, который тогда был главным художником театра «Современник». Всё было легально, в Москве уже работало Израильское консульство, но всё равно создавалось ощущение, что мы причастны к какому-то тайному обществу. Раньше ты был просто московский еврей, а тут вдруг появились какие-то уезжающие люди, какие-то израильтяне, какие-то праздники, которые вдруг эти иностранные евреи с нами начали отмечать, какой-то отдельный Новый год. Я чувствовала себя как Гарри Поттер, открывший страну волшебников: оказалось, что существует отдельный мир, где живут только евреи.
Очутившись в Израиле первый раз, папа пришёл в полный восторг. Это вообще его счастливое свойство: если он настроился, что всё будет хорошо, то для него всё и будет хорошо. 30 декабря он купался в море: «Боже, какая погода, как тепло, какие красивые люди!» Немножко удивлялся, конечно: «Неужели они все евреи? И водитель автобуса? И вот эти вот продавцы на рынке?» Но в целом чувствовал себя как дома. Мама же, наоборот, ко всему относилась с опаской. Она вообще не очень любит Восток, папе он был гораздо ближе – не зря он в детстве каждое лето проводил в Сухуми.
Мамин настрой в целом был таким: «После Израиля мы поедем в Швецию, а там, глядишь, может, всё как-то рассосётся». Папа же твёрдо сказал: «В следующем году свой день рождения 2 мая я буду отмечать уже в Израиле». Когда мы были в Мальмё, началась война в Персидском заливе, и мама была уверена, что теперь-то мы точно не поедем. Но папа из Швеции звонил израильским друзьям: «Как вы?» – «Мы – отлично, на Хермоне катаемся на лыжах». – «В смысле? Почему на лыжах? У вас же война!» – «Так у нас противогазы с собой». Это я запомнила на всю жизнь: «Как, на лыжах?» – «С противогазами!»
Возвращаемся из Швеции в Москву, и мама в ужасе понимает, что мы всё-таки уезжаем. Начинаются сборы. Нам страшно повезло, что один из папиных иностранных друзей искал квартиру, и наша ему понравилась: советский быт, хороший дом с консьержкой, самый центр города. Тогда в Москве было довольно страшно, и ему как раз всё подходило: освещённая улица, всегда движение, всегда люди. Благодаря тому, что человек был знакомый, мы смогли какие-то вещи в квартире оставить.
Папа твёрдо сказал: «Ничего зимнего не берём! Вы что, забыли – 30 декабря мы купались в море?!» Не разрешил маме взять ни одного свитера, ни одной куртки: «Мы же едем на курорт, в вечное лето!» Как назло, именно той зимой 1991 года в Израиле выпал снег. Мы реально чуть не умерли от холода – там же в квартирах нет отопления. Каждый приезжающий из Москвы привозил нам тёплые вещи.
Но в целом ощущение было классное. Нас должны были поселить в общежитии, точнее, это была гостиница прямо на берегу моря, которую оборудовали для новых репатриантов. Там обосновался почти весь будущий театр «Гешер», и в результате атмосфера мало отличалась от общежития ГИТИСа: кухоньки, сковородки, яичница, ну и, само собой, выпивка. Мама на это посмотрела и сказала: «Так. Здесь мы жить не будем». На следующий день мы с котом и двадцатью чемоданами переезжаем к нашему приятелю Арсену Готлибу в богемно-мусорный тель-авивский район Флорентин. В первую же ночь кот сбегает – окон много, всё открыто. Мы ищем его по всем крышам, мама опять в ужасе, папе опять всё нравится. Он уже репетирует, уже играют «Розенкранц и Гильденстерн» на русском языке, уже вокруг говорят про невероятный успех, уже на них ходит какая-то израильская элита. Папа сразу в это всё включается и забывает про быт. Мама продолжает пребывать в ужасе. Слава Богу, что московская квартира сдавалась, – у нас были какие-то деньги. Мы начали искать жильё в аренду и в результате поселились на улице Мерказ Баалей Мелаха, где прожили следующие 15 лет. Квартира была вся засажена комнатными растениями – папа их очень любил.