Страница 40 из 52
Чемодан, театр, Израиль
В конце 1980-х, когда с началом Перестройки открылись границы, разговоры об эмиграции витали в воздухе, люди уезжали. Кто в Израиль, кто в Америку – казалось, навсегда. Время было смутное, всё как-то замерло, люди перестали ходить в театр – мы порой играли при полупустых залах, а для артиста это самое ужасное. Да и общее настроение было тяжёлым: на улицах не то чтобы хозяйничали бандиты, но с наступлением темноты из дома выходить не хотелось. Дочь Наташку после занятий во Дворце пионеров я по вечерам встречал – не хотел, чтобы она одна шла домой, боялся.
Примерно тогда же я познакомился с замечательным режиссёром Евгением Арье. Он тоже был почитателем и последователем Эфроса. Я видел в Театре Маяковского его спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» по пьесе Тома Стоппарда. Это было настоящее событие, один из главных театральных хитов Москвы – абсурдистская комедия о друзьях Гамлета в новой интерпретации. Важно сказать, что Арье был «отказник»: они с женой собирались эмигрировать, ждали визу в Америку, но российские власти разрешения на выезд не давали. Поэтому с работой у него были проблемы – не все руководители театров хотели иметь дело с отказником. Но были, конечно, те, кто ценил талант выше сомнительного статуса. У Фокина в Театре Ермоловой, к примеру, Арье поставил «Костюмера», где главные роли играли Зиновий Гердт и Всеволод Якут. Лев Абрамович Додин дал ему поставить в Малом драматическом театре «Счастье моё», спектакль, который имел оглушительный успех, – это был настоящий поступок. Гончаров позвал его преподавать в ГИТИС – это тоже был поступок.
С Евгением Арье
Тогда на волне Перестройки шла волна реабилитаций, открывались архивы КГБ, в культуру возвращали забытые имена. В 1990 году исполнялось 100 лет со дня рождения Соломона Михоэлса, и, поскольку Арье собирался в эмиграцию по еврейской линии, именно ему предложили сделать вечер памяти этого выдающегося еврейского актёра и режиссёра. На вечер пришёл Натан Щаранский – он уже к тому времени вышел из тюрьмы, просидев девять лет, был лишен советского гражданства и репатриировался в Израиль. Щаранский видел, что начинается большая алия – волна эмиграции из бывшего Советского Союза. Он понимал, что эти люди будут нуждаться в своём культурном пространстве, и предложил Арье организовать в Израиле русский театр. Арье идеей заинтересовался. В тот момент он входил в художественный совет так называемых Творческих мастерских – организации, продвигающей молодых режиссёров. Директором этих Мастерских был Слава Мальцев. Он окончил театроведческий факультет ГИТИСа, что важно – отделение экономики и организации театрального дела. В ответ на идею Щаранского об израильском русском театре Арье сказал, что ничего в организационной стороне процесса не понимает, и предложил, чтобы Мальцев поехал «на разведку».
Спектакль «Трапеза» Я. Шабтая; постановка: Е. М. Арье, ассистент режиссёра: Л. Ласкина, 1999 год
На том вечере, посвящённом Михоэлсу, Арье сказал мне: «Есть идея: организовать в Израиле русскоязычный театр. Как ты на это смотришь?» Говорю: «Смотрю сугубо положительно, уже подписываюсь. Готов с тобой ехать». И поехал. Точнее, мы поехали. Слава Мальцев сделал своё дело: что-то разузнал, собрал каких-то денег, и в ноябре 1990 года мы приехали в Израиль. Ещё никакого театра не было, нам просто хотелось показать приехавшей в Израиль публике, что мы о ней помним, рассказать про идею создания русского театра и посмотреть на реакцию. Мы возили по городам страны такую сборную солянку: я с Мишей Козаковым играл отрывок из эфросовского «Дон Жуана», Наташа Силантьева – отрывок из спектакля «Недоросль», который Арье ставил с курсом Гончарова в ГИТИСе, Маша Иткина пела песни на идиш. Наш приезд с этими концертами – набором номеров и отрывков – собирал полные залы. Стало ясно, что люди соскучились, что такой театр здесь нужен. Но окончательному моему «укоренению» в Израиле предшествовала, как ни удивительно… Швеция.
Первый спектакль в театре “Гешер”, в котором я принял участие. «Дело Дрейфуса» Ж-К. Грюмберга; постановка: Е. М. Арье, режиссёр: Л. Крейндлина, 1991 год
У нашей семьи есть близкая подруга Светлана, родом из Белоруссии. Она вышла когда-то замуж за шведа и жила в Швеции. Света пригласила нас в гости, в город Мальмё. Я не был уверен, что нас выпустят. Встретил Андрея Миронова, который за рубеж выезжал достаточно часто, посоветовался с ним, и он мне уверенно сказал: «Конечно пустят! Кого же, как не нас, артистов, выпускать – показывать, что здесь свободная страна». Действительно, мы быстро получили разрешение и приехали в Мальмё. У Светы в доме за ужином оказался директор местной театральной школы, довольно знаменитой. В разговоре выяснилось, что он много раз бывал в Москве, сидел на репетициях у Дяди Толи Эфроса на Бронной, помнит и меня тоже. Говорим о том о сём, и вдруг он спрашивает: «Как вы смотрите на то, чтобы дать мастер-класс в нашей школе?» Этот нахальный тип, то есть я, говорит: «Как смотрю? Разумеется, положительно! Если выпустят, если разрешат». – «Конечно разрешат!». Практически сразу он прислал приглашение, и я уже в качестве профессора, прихватив Аню и Наташу, на месяц поехал в Швецию, в театральную школу.
До этого я никогда не преподавал. В своё время в Щукинском училище мне случалось помогать другим студентам делать отрывки, и после диплома мой педагог Вера Константиновна Львова предлагала остаться преподавать. Но для меня это был вопрос выбора: либо ты педагог, либо артист, одно из двух, потому что каждой из этих профессий надо отдавать жизнь. Под твою ответственность попадают молодые люди, фактически дети, этим надо заниматься всерьёз, а не «хип-хоп», «пришёл-ушёл». Тогда я отказался. Но когда возникло предложение из Мальмё, подумал: «Почему бы не попробовать?» Почти сразу решил, что буду делать «Дон Жуана», которого ставил с нами Дядя Толя, – у меня сохранились все записи, все замечания, его записки мне с разными идеями, предложениями. В общем, я дал согласие. Преподавать было интересно, студенты были замечательные. Мы общались на полуанглийском-полурусском-полужестовом языке. Ко мне был приставлен переводчик, но довольно скоро студенты ему сказали: «Не мешай, мы всё сами понимаем». Так мы с моим не самым сильным английским, выразительным русским и яркими жестами поставили дипломный спектакль. Мне даже предложили там остаться, делать молодёжный театр, но, как уже было сказано, я – актёр, это другая профессия.