Страница 27 из 52
У Юры были проблемы с памятью, и папа всегда ему подсказывал слова. Мне это было хорошо известно, потому что, когда папа учил тексты выступлений, я помогала: читала за Тимошенко. Сидя в зале на премьере, ужасно нервничала, видя, как папа Юре подсказывает. Сценки ведь игрались на двух языках: Штепсель говорил на русском, а Тарапунька либо на чистом украинском, либо на суржике, так что они часами подбирали созвучные слова, чтобы шутки были понятны всем. Поэтому подсказывать папа должен был тоже на суржике, и умудрялся делать это совершенно естественно: зал вообще не понимал, что Юра забыл текст. В 1986 году – я уже была замужем за Лёней и жила в Москве – Тимошенко умер. Мы поехали на прощание в Киев. Папа вышел и сказал: «Юра, прости меня. Я написал текст, но впервые забыл слова, поэтому не могу тебе ничего сказать». Зал просто рыдал.
Мой брат Гришка появился на свет в 1954 году уже как аристократ: вместо коммуналки мы въехали в четырёхкомнатные хоромы на улице Ленина. Неподалёку жил Юра Рост со своими родителями, Женя Каменькович с папой Борисом, который прошёл с моим папой всю войну, и мамой Ирой Молостовой, режиссёром в Театре Леси Украинки.
Квартиру нашу мама перестроила, сделала очень стильной для того времени. Она вообще была рукодельница, очень вкусно готовила, красиво накрывала стол. Однажды, когда ждали в гости то ли Утёсова, то ли ещё кого-то знаменитого, мама сделала огромный крабовый салат в большой хрустальной вазе. Я сказала: «Давай, отнесу». – «Смотри, аккуратно». И конечно, в коридоре я эту вазу уронила – хрусталь вдребезги вместе с салатом. Я была в шоке – что мне сейчас будет? Думала, что жизнь кончилась, надо броситься с балкона. Мама подошла и тихо сказала: «Быстренько неси веник, чтобы никто не наступил», – и всё. На меня это так подействовало, что я потом никогда в жизни не ругала ни Наташу, ни внуков за то, что они что-то разбили, испачкали или сломали. Поняла, что любовь к ребёнку важнее всего.
Вспоминая свою жизнь, я понимаю, что на моём месте кто-то другой мог бы многое извлечь из такого детства и таких знакомств. Гости у нас дома были потрясающие: каждую неделю то Утёсов, то Миронова и Менакер, то Ираклий Андроников. Творческие вопросы почти никогда не обсуждались, это были просто посиделки – воспоминания, байки, невероятно смешные анекдоты. Когда за столом оказывался Андроников, рот уже никто не открывал – все только слушали. Нам, детям, разрешали сидеть со взрослыми, и мы всё впитывали. Кстати, много лет мне казалось, что отдельно от этих застолий папины гости меня не идентифицируют. Как и потом долгие годы замужества казалось, что, если я не рядом с Лёней, меня никто не узнаёт. Однажды я приехала в Москву и пошла в Дом кино. Слышу, Андроников с кем-то разговаривает – его необыкновенный голос был слышен издалека. Тихонечко стою, думаю: здороваться или нет? Неудобно же будет, если он меня не вспомнит. И вдруг он громогласно, на весь зал: «Анна Ефимовна, а ну идите сюда!» Я была в полном шоке. Оттого что эти люди были для меня как боги, я очень долго стеснялась даже разговаривать за столом. Может быть, детство в творческой атмосфере, присутствие этих великих людей меня даже подавляло – кажется, я повзрослела совсем недавно.
Я, Аня и её отец Ефим Иосифович Березин
Как-то внучка меня спросила: «Аня, какое у тебя самое приятное детское воспоминание?» Я ей рассказала, как папа мне говорил: «У тебя самая лучшая комната». При этом никакой своей комнаты у меня на самом деле не было: я спала в гостиной-столовой на диване. Папа с мамой спали в спальне, Гриша – с бабушкой, домработница – в маленькой комнате возле кухни. Дальше папа говорил: «Смотри: у тебя здесь рояль, у тебя музыкальный центр, у тебя буфет с посудой, у тебя выход на балкон – это же лучшая комната в квартире!» Воспоминание же у меня такое: вчера приходили гости, было шумно и весело, потом всё убрали, утром я открываю глаза и вижу на чёрном рояле хрустальные бокалы. Папа их привёз ещё из Германии: разноцветные – зелёные, бордовые, жёлтые. Бокалы ещё не поставили в буфет, они сверкают яркими бликами под утренним солнцем, и вот это послепраздничное чувство – невероятно радостное.
В первый класс я пошла, когда объединили мужские и женские школы, в 1954-м году. 92-я школа ещё и территориально очень подходила – я жила фактически в школьном дворе. Школа была специализированная, английская, но преподавание шло на украинском. Папа считал, что, раз живёшь на Украине, язык надо знать. Я говорила на нём свободно – наша нянька Оля ведь была из украинского села, так что первым моим языком стал украинский.
Я, конечно, была чистым гуманитарием. Подходила к учителю математики с вопросом, он грустно смотрел на меня и говорил: «Не понимаешь?» – «Не понимаю». – «Пропускай». Преподавательница физики меня знала с детства. На экзамене пыталась меня спасти, когда мне попался вопрос про какие-то диоды и триоды – надо было сказать, что они используются в радиоприёмниках. Она мне говорит: «Ты же любишь танцевать, танцуешь на всех вечеринках, да?» А в то время наша пионервожатая поставила мне индийский танец: гримировала, одевала в цветные тряпки, и я танцевала под барабанный аккомпанемент. Дальше учительница физики спрашивает: «Подо что ты танцуешь?» Отвечаю: «Под барабан». – «Всё понятно…» В десятом классе я объявила, что буду поступать в театральный. Папа удивился, но сказал: «Давай попробуем. Поеду с тобой в Москву».
Я была знакома с Юрием Лавровым, отцом будущего известного актера Кирилла Лаврова. Юрий Сергеевич работал в киевском Театре русской драмы и одновременно руководил самодеятельным театром. Я пришла к нему туда. Захожу, говорю, что хочу в Москву, поступать в театральный. Вдруг он как закричит: «Вон отсюда!» Смотрю вокруг – может, это не мне? Он опять: «Вон отсюда, и дверь закрыть!» Я зарыдала, ушла. Через полчаса он позвонил моему папе: «Ты что, с ума сошёл? Аню – в Москву? Да там её съедят! Не пускать ни в коем случае».