Страница 26 из 52
Аня, любовь моя
Моя Аня
Мы познакомились в 1967-м. Брат Шурка сказал, что у Фимы Березина – Штепселя, которому он писал тексты для юмористических программ, есть чудная дочка: «Сам я женат, но такую девочку выпускать из семьи нельзя. Ты должен с ней познакомиться». Пригласил её в Киеве на мой день рождения. Мы подружились, начали общаться: я бывал в городе наездами, Аня иногда приезжала в Москву. Это тянулось восемь лет, и, когда она очередной раз приехала в столицу, я сказал: «Слушай, что мы вот так шастаем, шастаем? Пошли в ЗАГС, давай поженимся». Она сказала: «Давай». В ЗАГСе нас по блату поставили на ближайшую очередь. Вернулись в гостиницу «Россия» к брату Грише, который тогда приехал с Аней в Москву. Сказали: «Мы подали заявление». В это время по гостиничному радио неожиданно заиграл «Свадебный марш» Мендельсона – уникальное совпадение. Благословения ни у кого не спрашивали: вернувшись в Киев, Аня поставила семью перед фактом – мы решили пожениться. Своим родителям я тоже сообщил об этом как о деле решённом.
А это мы уже празднуем фарфоровую свадьбу (или как её принято называть “китайскую”)
АННА КАНЕВСКАЯ
жена Леонида Каневского
Я росла в интеллигентной и состоятельной семье. Сегодня обо мне сказали бы «золотая молодёжь», но нас в этом смысле воспитывали очень строго. Мой брат Гриша в какой-то ситуации сказал: «Я – сын Штепселя», за что имел длинный разговор с папой. После этого Гриша на вопрос о родственных связях говорил: «Даже не однофамилец!» Сегодня дочь Наташа считает это чрезмерным: «Ваша скромность никому не нужна». Поэтому, наверное, наш внук, садясь в такси, сразу говорит: «Знаете, кто мой дедушка?» Это другая крайность.
Родилась я в Киеве в 1949 году. Папа работал в театре. Зарплата у него маленькая, живём мы в коммунальной квартире, в одной комнате: моя умирающая бабушка, её младшая сестра Нина, мама, папа и только что родившаяся я. В общем, сумасшедший дом. Родную бабушку я практически не помню, по-моему, мне было пять лет, когда она ушла. Нашей бабушкой стала её младшая сестра, которую мы называли только по имени – Нина. Она работала мастером маникюра, своей семьи у неё не было, нас она обожала. Младшего моего брата Гришу баловала невероятно – по-моему, ещё в десятом классе надевала на него носки, чтобы ему не было холодно вылезать из кровати. Гриша мне говорил: «Я – твоё прикрытие, тебя не успели избаловать так, как меня».
В один прекрасный день папа идёт по улице и видит девочку с косичками: сидит на чемоданчике и плачет. Спрашивает: «Ты кто?» Она на украинском отвечает, мол, приехала из села, потому что в городе пообещали работу. Оказалось – обманули, взяли кого-то другого. Папа говорит: «Очень хорошо, пойдём работать к нам». Так, прямо с улицы, в нашу коммунальную комнатку приехала ещё и Оля, став нашей няней. Ей было тогда пятнадцать или шестнадцать. Нина научила её еврейской кухне, и, когда Оля вышла замуж за парня из нашего двора, он говорил: «Спасибо вам, она так вкусно готовит».
Как мы жили в коммуналке? Дружно. У папы даже был какой-то смешной рассказ, как он идёт спать, вернувшись после репетиции: переступает через раскладушку, на которой спит двоюродная бабушка, потом отталкивается от кровати, на которой спит домработница, перепрыгивает через маленькую кроватку с дочкой, аккуратно переступает через больную тёщу и наконец прыгает в кровать к жене.
Папа и Юрий Тимошенко познакомились на первом курсе в Киевском театральном институте и сразу сошлись: полтавский украинский парень и одесский еврейский пацан, который босиком ходил в школу. Стали вместе делать капустники. Во время войны они выступали в концертной бригаде в образах повара Галкина и банщика Мочалкина. Их знали и обожали все – и военное начальство, и солдаты. От Киева дошли до Сталинграда, от Сталинграда – до Берлина: в мае 1945 года выступили перед войсками союзников во время встречи на Эльбе.
До войны папа с Юрой участвовали в конкурсе артистов эстрады в Москве, прошли во второй тур, но 22 июня стало не до конкурсов. После войны каждый пошёл своей дорогой. Тимошенко служил в Полтавской филармонии, но очень хотел играть Гамлета. Папа работал режиссёром в Театре русской драмы имени Леси Украинки, но в какой-то момент его сократили. Он в растерянности позвонил Юре, тот сказал: «А у меня что-то с театром ничего не получается». 1 апреля 1946 года Юра влетел в комнату с газетой: «Объявлен Всесоюзный конкурс артистов эстрады! Что делаем?» Папа ответил: «Готовимся!» Они поехали в Москву, заняли первое место и стали неразлучным эстрадным дуэтом: Юра – в образе милиционера, папа – театрального электрика. Назвать милиционера Тарапунькой посоветовал Юре великий режиссёр Александр Довженко, ну а папа стал Штепселем: и звучало забавно, и подходило образу театрального электрика.
Счастье!!!
Это была удивительная дружба. Папа и Юра были очень разные: папа спокойный, не повышающий никогда голос, прямо такой ребе, а Юра наоборот – очень взрывной. Обожал папу, всегда бил в морду первый, когда от кого-то слышал слово «жид». А сколько проблем папа за ним заглаживал! Помню, они должны были поехать в Канаду. Приготовили программу на английском языке, а в результате их не выпустили: Юра где-то что-то не то ляпнул, по-моему, Фурцеву обозвал. Часто из-за него что-то срывалось, но папа ему всё прощал. На самом деле Юра был совершенной противоположностью образу, который создал на сцене, – в жизни это был настоящий интеллигент, говорил и на украинском, и на русском, и на английском. Папа лучше знал немецкий и польский.
Они никогда не ссорились, это удивительная история – сорок с лишним лет вместе, и ни одного конфликта. Была у них показательная история про звания. «Заслуженного артиста» сначала дали только Юре, а папе, наверное по еврейской линии, решили не давать. Юра сказал: «Я один звание получать не буду». В результате дали обоим.
У Тарапуньки и Штепселя был сумасшедший гастрольный график. Тогда ведь на гастроли ездили не как сейчас – на три дня или на неделю. Папа уезжал на два-три месяца, это были туры по всему Советскому Союзу. Он, конечно, безумно скучал по дому. Иногда звонил и говорил: «Вышлите кого-нибудь из семьи». Мама работала в оркестре оперного театра и иногда могла к нему вырваться, но чаще это была я.