Страница 28 из 52
Тем не менее мы поехали – папа всё-таки решил меня кому-то показать. Поселились в гостинице «Москва», папа останавливался только там. Показал он меня Светлане Леонидовне Собиновой-Кассиль, дочери великого оперного певца Леонида Собинова. Она окончила студию Станиславского, была актрисой, а потом преподавала актёрское мастерство и сценическую речь в ГИТИСе. Послушала меня и сказала, что надо говорить погромче – у меня был тихий-тихий голос. На экзамен я приготовила отрывок из «Трёх товарищей» Ремарка, очень темпераментный. Мне говорят: «Пройдите в конец зала, говорите оттуда». Я понимала, что меня не слышат. Во второй тур прошла – видимо, пожалели, но дальше вылетела. Стою в очереди забирать документы. Передо мной какие-то ребята шепчутся: «Слушайте, тут же все блатные! Вот, говорят, Штепсель привёз свою дочку, уж она-то конечно поступит». А я слушаю это, и у меня текут слёзы.
Возвращаюсь домой, и папа, мудрый ребе, говорит: «Не плачь. Поедешь на следующий год, попробуешь снова. Но зачем год сидеть без дела? Ты же любишь литературу, поступи пока на филологический». Я и подумала: «Ладно, может, он прав». Но это была хитрость: папа знал мой характер, понимал, что я начну учиться, втянусь и никуда не поеду. Так и вышло: я совершенно влюбилась в польский язык, в литературу, и всё – какой уже театр? Если бы папа категорически запретил мне ехать в Москву, может, я бы ещё раз попыталась, назло. Но он смог сделать так, что всё спокойно рассосалось само собой. Наверное, у меня недоставало бойцовского характера.
На филологическом мне очень нравилось – хороший факультет, чудесная компания, я отлично училась. На последнем курсе мы познакомились с Лёней Каневским. До этого я была давно знакома с его старшим братом Шуриком – он долгие годы писал для Тарапуньки и Штепселя эстрадные миниатюры. Мы дружили домами, у него была милая жена и двое детей. Папа обожал к ним приходить: мама Каневских прекрасно готовила всякие сладости, а папа был сладкоежка. Иногда Шурик говорил мне: «Мы с Тарапунькой и Штепселем летим на гастроли в Сочи. Полетели?» Я бросала институт, и мы садились в самолёт. Папа даже немножко волновался: подозревал нас в каком-то романе. Никакого романа не было, просто очень милая дружба.
Аня и ее отец Ефим Иосифович
У Шурика был удивительный дом в Киеве, точнее огромная квартира. Художники из Одессы ему сделали в ней бар – по тем временам это было что-то невероятное. Мы там часто собирались. Однажды Шурик говорит: «Слушай, у меня такой брат классный, артист, давай я тебе покажу, в каких фильмах он снимался». – «Да, давай». Дальше он говорит: «Сам-то я женат, но из семьи тебя не выпущу». Так он решил нас познакомить. В очередной приезд Лёни из Москвы Шурик говорит: «Брат приехал. Давай свататься». Я говорю: «Ой, как интересно, давай».
Дело было в мае – Лёня старался на свой день рождения приезжать к родителям, тем более что это совпадало с майскими праздниками. Папа был на гастролях. Говорю маме: «Пойдём свататься». На меня надели все имеющиеся в доме драгоценности, и мы пошли. Приходим, и мамы начинают в шутку обсуждать приданое: «Так, я даю диван» – «А я даю шкаф». Я сидела как невеста, Лёня смеялся, они с Шуриком выпивали. Всё в шутку, разумеется, у меня ведь была совершенно другая жизнь, я не собиралась замуж. В какой-то момент Лёня говорит: «Так, отправляй маму домой, поедем с нами в гости». Мы поехали по каким-то друзьям, кутили, веселились.
Первое впечатление от Лёни – его бешеный темперамент. Шурик был огонь, а этот – огонь в квадрате. Я с детства привыкла, что у нас за столом руководит папа, но Лёня был ещё более огневым. Папа всегда за столом был главным – и по тостам, и по общему командованию застольем, но делал это гораздо спокойнее. Лёня же просто забивал всех. Мне казалось, что я устаю от этого бешеного темперамента: позвонили тому, позвали этого, поехали сюда, поехали туда – сумасшедший дом.
Через два дня он уехал в Москву, и всё на этом как бы закончилось. Но Шурик свою идею заполучить меня в семью не оставлял. Как только видел, что возле меня крутится какой-то ухажёр, сразу говорил: «Слушай, я был сейчас Москве, у Лёньки такая девка завелась – красотка!» Я сразу: «Какая красотка, что такое?» Звоню Лёне, болтаю, напоминаю о себе. При этом нельзя сказать, что я его держала на коротком поводке, да и он меня не держал. Ну да, поцеловались пару раз, но дальше у нас шли совершенно параллельные жизни.
Как-то я приехала с родителями в Москву на Новый год, и мы пошли в ЦДРИ – Центральный дом работников искусств. Лёнька пришел со своей девушкой, мы познакомились – «привет-привет». Объявляют конкурс танцев, я ему говорю: «Давай спляшем!» Наша пара получила первое место. Не знаю, как отреагировала девушка, с которой он пришёл, – мне это было неинтересно. Я уехала домой. Через какое-то время Лёня звонит: «Мы приезжаем на гастроли в Киев, на целый месяц». Честно говоря, я испугалась и… уехала из города – с папой, у него тоже были гастроли. Лёня до сих пор не знает, что я уехала, потому что боялась. Боялась, что наша связь окрепнет, что надо будет принимать какие-то решения.
Шел 1975 год. Я приехала в Москву с братом Гришкой, привезла его на каникулы. Когда мы прилетали с ним вдвоём, то жили не в «Москве», как с папой, а в «России», поскромнее. Начинаю обзванивать знакомых, думаю, с кем пообщаться, провести время, – и никого не могу поймать. Набрала Каневского, он говорит: «О, привет. Пойдём раков есть в ВТО?» Я говорю: «Пойдём». Поели раков, а на выходе из ресторана Лёня вдруг говорит: «Слушай, ну что мы ходим туда-сюда? Какие-то странные отношения – то ли роман, то ли не роман, я не понимаю. Давай отнесём документы в ЗАГС». Вот такое было признание в любви.
Мы отнесли документы в Ленинградский ЗАГС возле метро «Динамо». Я сказала: «Лёнь, знаешь, я не могу родителям сказать по телефону. Они на гастролях в Западной Украине, я поеду туда, скажу при личной встрече. Но сначала давай скажем брату». Заходим в гостиницу, сели вдвоём на диван: «Гришка, знаешь, мы решили…» – не успели договорить, как вдруг по гостиничному радио зазвучал марш Мендельсона.