Страница 23 из 52
Малая Бронная, дом 4
Эфроса перевели в Театр на Малой Бронной, разрешив взять с собой всего десять актёров. По счастью, я попал в их число. Наверное, Дяде Толе этот переход дался нелегко. Был ли он травмирован, оскорблён? Думаю, да. По большому счёту перевод на Бронную рядовым режиссёром – это наглость, хамство. Но для него важнее всего были не интриги, а театр, работа с актёрами, новые спектакли.
Главным режиссёром Театра на Малой Бронной – название «Театр на Бронной» официально закрепилось только пятьдесят с лишним лет спустя, в 2021 году – был тогда Александр Леонидович Дунаев, человек скромный и тактичный. Именно так он повёл себя по отношению к Эфросу. Думаю, ему тоже было непросто – ведь как только в театре появлялись постановки Эфроса, на них немедленно обращала внимание критика, начинал ломиться народ, были даже случаи, когда на премьере толпу сдерживала конная милиция. Но при этом отношения были довольно ровными, по крайней мере, я никаких конфликтов между Дунаевым и Эфросом не помню, атмосфера в театре была нормальная. Говорили, что в этом большая заслуга ещё и тогдашнего директора Театра на Бронной Михаила Петровича Зайцева. Он был умным и чутким, хорошо понимал и место каждого из двух режиссёров в театральном мире, и их эмоции. В общем, делал всё, чтобы обоим нормально работалось под одной крышей. Нас, новую группу актёров, приняли спокойно, на сборе труппы Эфрос просто сказал: «Вот новые артисты, ваши коллеги». Не было интриг, каких-то трагических, скандальных историй, ничего такого. Нам было неважно – Ленком, Бронная, ещё какой-то театр. Главное – режиссёр, главное – Анатолий Васильевич, его спектакли и счастье совместной работы.
«Дон Жуан» Мольера в постановке Анатолия Эфроса. Сганарель. 1973 год. Фото предоставлено архивом Театра на Малой Бронной
Придя в Театр на Малой Бронной, я почти сразу получил роль у Петра Наумовича Фоменко, который ставил там шекспировскую комедию «Как вам это понравится». Это была необычная постановка в необычное время: шел 1968 год, Пражская весна, дух свободы и сопротивления, разговоры о диссидентах и хиппи… Молодой Фоменко предложил Юлию Киму сочинить для комедии Шекспира песни и вообще отредактировать великого драматурга. Сам Ким вспоминал: «Выпололи текст безо всякого стеснения и вставили, куда могли, вокальные номера». Фоменко фактически создал новую пьесу, актуальную, в которой легко угадывалось отражение тогдашней действительности. А текст Шекспира как будто сглаживал острые углы – ведь чиновники от культуры пристально следили за происходящим в московских театрах на предмет идеологической правильности. Я играл роль Фредерика – брата герцога и узурпатора, Шура Ширвиндт читал мрачный монолог о том, что весь мир – театр, о том, как глупо устроена жизнь. Понятно, что в этом быстро углядели какую-то крамолу: спектакль сыграли, по-моему, всего раз десять, а потом сняли с репертуара.
Работать с Петром Наумовичем было счастьем. Впоследствии он стал для меня просто Петей, мы дружили нежно всю жизнь, до самого его ухода. Более взрывной на репетициях, чем Эфрос, в жизни Петя был очень спокойным, интеллигентным человеком, при этом весёлым и ироничным. Потрясающе талантливый режиссёр, Фоменко тоже исповедовал систему Эфроса, главным в которой было исследование человеческой личности, внутреннего мира каждого персонажа. Гений и Пети Фоменко, и Толи Эфроса состоял именно в том, чтобы через этот анализ сделать артиста артистом.
У Эфроса в Театре на Бронной я сыграл одну из своих самых любимых ролей – Сганареля в «Дон Жуане». Премьера состоялась в 1973 году. В спектакле была потрясающая декорация Давида Боровского, одна на протяжении всего действия. Сцена выглядела как старый сарай из тёмных досок, вместо окна было вставлено что-то типа самодельного витража: колесо от телеги с цветными стёклами между спиц. Каких-то стёкол не хватало, на их месте были дыры. На авансцене Боровский расположил подобие погреба с двумя входами, рядом лежала странная деревянная конструкция типа длинного деревянного ящика, тоже из старых досок – она изображала то стол, то скамейку.
Дон Жуана в двух составах играли Николай Волков и Михаил Козаков, а мы с Лёвой Дуровым получили роль слуги Сганареля: Лёва – в паре с Волковым, а я – с Мишей. Мы много работали над образом, Эфрос раскрыл для меня Сганареля с самых неожиданных сторон. Я играл не просто комического персонажа, слугу-клоуна, от которого зритель ждёт нелепых ситуаций и шуточек в адрес хозяина, а человека, который пытается постичь мир. Слуга по-своему любит хозяина и как умеет учит жизни, ведёт с ним философские споры. В сцене, где он пытается доказать Дон Жуану, что человек – венец творенья, я срывал с себя рубашку и произносил такой монолог: «Можете ли вы смотреть на все те хитрые штуки, из которых состоит машина человеческого тела, и не восхищаться, как всё это пригнано одно к другому?» Я всякий раз благодарил себя за то, что никогда не прекращал заниматься спортом и мне не стыдно перед зрителем за сутулую спину или вялые мышцы. Лёвка Дуров тоже был спортивный, жилистый, хоть и невысокого роста, но крепкий. Как-то на репетиции он несётся к стене этого нашего сарая – а задняя стена уходила высоко, под падугу – и, как кошка, по ней взлетает. Я про себя подумал: «Вот здорово! Хочу тоже попробовать!» И повторяю его трюк: несусь к стене, мгновенно вскарабкиваюсь наверх и оттуда, сверху, говорю текст. Дядя Толя эту сцену утверждает, и еще почти пятьсот спектаклей мы так и играем: я вишу на стене и оттуда произношу свой монолог. Было очень эффектно!