Страница 22 из 52
Своей органикой, как потом я понял и узнал, Каневский очень нравился Анатолию Васильевичу Эфросу. Лёне повезло: на первых же шагах после института он попал в хороший театр и в очень сильные руки Мастера. Я много раз вспоминал финал выдающегося спектакля Эфроса «Снимается кино», где герои никак не могут сговориться, прийти к какому-то положительному итогу. Это напряжение в пьесе Эфрос неожиданно и гениально решал совершенно непонятным образом человека с трубой. Леонид Каневский выходил на заднем плане и аккуратно, медленно шёл на нас, на зрителей, с трубой в руках. Звучала фонограмма, но это хватало прямо за сердце. В музыке это называется разрешение… разрешение резко звучащего аккорда. То есть Эфросу нужно было выйти к какой-то гармонии, и он по-театральному неожиданно это совершил с помощью своего очень одарённого актёра Каневского. Лёня, идущий с трубой в финальной сцене, – это осталось у меня навсегда. Не только у меня – у всех, кто видел спектакль Анатолия Васильевича. И это совпадает с образом артиста Каневского, который был и остаётся готов к любому игровому повороту.
Спектакль Анатолия Эфроса “Мольер”, 1966 год. С Александром Ширвиндтом. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»
Мы, актёры, всегда были готовы похулиганить, а Дядя Толя любил импровизации. Как-то раз труппа должна была ехать на гастроли в Эстонию. Везли чеховскую «Чайку», я в ней занят не был. Внезапно перед поездкой выяснилось, что артист, который играл работника Якова, ехать не может. Эфрос говорит мне: «Давай, ты сыграешь». Я пытался отказаться, мне казалось, что это совсем не мой образ, но Анатолий Васильевич настаивал: «Перестань, сделают тебе грим, и всё получится». Я уговорил гримёршу Лилю сделать мне огромную, почти до пояса, бороду. Никому ничего не сказал, не показал. Приезжаем в Таллин. Начинается спектакль, первый акт – герои готовятся смотреть постановку, в которой Нина Заречная произносит знаменитый монолог. На сцене звёзды: Елена Алексеевна Фадеева в роли Аркадиной, Оля Яковлева – Нина, Владимир Романович Соловьёв – её отец, Валя Смирнитский – Треплёв. В общем, цвет Ленкома. Сидят вполоборота к залу. Я выхожу на сцену в этой бороде, с клюкой. Они начинают давиться от смеха. Соловьёв стучит ногами по сцене, пытаясь не хохотать в голос, Фадеева поворачивается спиной к публике и просто вся трясётся, Валя Смирнитский отползает в кулису, а я слышу в зале смех-кудахтанье Дяди Толи – эти звуки ни с чем нельзя было спутать. Больше я эту роль не играл.
Три театральных сезона Эфроса не зря называли золотым периодом Ленкома. Это время стало таким и для публики, и для нас, актёров. Общение с Мастером было бесценным подарком. Если день проходил без встречи с Дядей Толей, он казался бессмысленным.
“Что тот солдат, что этот” по пьесе Бертольта Брехта, режиссёр Михаил Туманишвили, 1956 год. Леонид Каневский, Александр Ширвиндт, Дмитрий Гошев. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»
А каким счастьем были наши праздники! Мы вместе отмечали все премьеры, все дни рождения. Как-то в шутку, зная, что Эфрос никогда не носит галстуки, сговорились подарить ему именно их. Каждый порылся в своём гардеробе, в родительских шкафах, и весь улов принесли имениннику в подарок. Галстуков набралось больше сотни – новых, старых, разных. И виновник торжества, и мы, дарители, хохотали до слёз.
Шёл конец 1966 года. Последней постановкой Эфроса на сцене Ленкома стал «Мольер» по «Кабале святош» Булгакова. Там играли звёзды театра: Джигарханян, Ширвиндт, Яковлева. Это была пьеса о том, должен ли художник идти на унижения, стоит ли признание зрителя боли и страданий. Главный герой умирал во время спектакля, актёры покидали театр, сцена погружалась во тьму. «Мольер» оказался не только трагическим, но и пророческим: почти сразу после премьеры спектакль запретили, а Анатолий Васильевич был уволен с должности главного режиссёра.
Леонид Каневский, Аркадий Вовси, Владимир Корецкий, Сергей Штейн и Михаил Державин. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»
Дело в том, что до Эфроса театр имени Ленинского комсомола полностью оправдывал своё название: пьесы там шли в большинстве своём исключительно «правильные», всё было скучновато, но зато идеологически очень выдержано. Анатолий Васильевич сломал этот шаблон. Ему важно было говорить со зрителем о проблемах общечеловеческих, философских. Не всех актёров это устраивало, к тому же в эфросовских спектаклях часто было всего два-три героя – основная часть труппы просто не получала ролей. В общем, кто-то куда-то пожаловался, и машина завертелась. К тому же министр культуры Фурцева давно обрушивалась на постановки Эфроса, называла их «противоречащими духу Ленинского комсомола».
Когда стало ясно, что Дядю Толю могут снять с должности худрука, мы ощутили это как личную трагедию и решили его защитить. Собралась инициативная группа: Валя Гафт, Шура Ширвиндт, Миша Державин, Лёва Дуров, Оля Яковлева, я. Кто-то – по-моему, Гафт или Ширвиндт – предложил обратиться к Демичеву, тогдашнему секретарю ЦК КПСС по идеологии и культуре. Это была одна из ключевых партийных должностей, через Демичева шли все важные культурные и идеологические решения в стране. Мы хотели попытаться решить вопрос увольнения нашего Мастера, надеялись как-то изменить ситуацию на высшем уровне, но встречу организовать не удалось. Тогда решили обратиться к Фурцевой.
Конечно, мы знали, что Екатерина Алексеевна была недовольна спектаклями Эфроса, но даже при этом она казалась нам человеком относительно прогрессивным по отношению к культуре. Ведь это именно Фурцева первой отправила Большой театр на гастроли в США, Фурцева привезла в Москву «Мону Лизу», Фурцева устраивала выставки импрессионистов, которых до неё в СССР не очень-то жаловали. Мы верили, что она сознаёт роль Эфроса в театральном процессе или хотя бы понимает, что громкими успехами последних лет театр Ленком обязан именно ему.