Страница 21 из 52
Ленком: время Эфроса
Анатолий Васильевич Эфрос и краешек моего лица
Моё настоящее профессиональное развитие началось с приходом в театр Анатолия Васильевича Эфроса в 1963 году. Тогда наступило время, которое потом назовут золотым периодом Ленкома, – именно Эфрос сделал театр невероятно популярным. На его постановки буквально ломилась вся Москва, люди специально прилетали на премьеры из других городов. Спектакли эти были совершенно особенными, полными духа какой-то новой режиссёрской свободы. За этот дух Анатолий Васильевич позже и пострадал: партийных боссов от культуры раздражал выбор пьес, дерзкий выбор тем – сомнительных с точки зрения лицемерной советской морали. Пройдёт всего три театральных сезона, и главного режиссёра Эфроса уволят с формулировкой «за неправильное формирование репертуара».
Но это будет потом, а пока – каким же для меня было чудом оказаться в команде Анатолия Васильевича, стать частью его компании! К Эфросу на репетиции мог прийти любой, даже тот, кто не занят в спектакле, и приходили многие, очень многие. То, как он работал с артистами, поражало всех без исключения. Он и объяснял на словах, и показывал. Его подход, примеры, сравнения, которые он приводил, – всё было настолько глубоко, настолько неожиданно и в то же время настолько понятно, что казалось чудом. Разбирая пьесу, он открывал целую вселенную, которая до этого была скрыта за буквами. Работа над ролью становилась волшебством, не подберу другого слова. У меня все роли были расписаны, каждая фраза имела ремарку. Эфрос учил не жестам, не интонациям, нет, он учил проникновению во внутренний мир персонажа – и при этом позволял тебе оставаться собой. Это было гениально.
Спектакль Анатолия Эфроса «Снимается кино» по пьесе Эдварда Радзинского, 1965 год. Вадим Ганшин, Владимир Соловьёв, Леонид Каневский. Фото предоставлено Музеем Московского театра «Ленком Марка Захарова»
Первым спектаклем Дяди Толи – так мы с любовью называли Анатолия Васильевича, – в котором я вышел на сцену, была постановка «В день свадьбы» по пьесе Розова. Для Эфроса это был первый спектакль на сцене Ленкома. Я играл руководителя оркестра, трубача. В том же году Эфрос поставил «104 страницы про любовь» по пьесе начинающего тогда драматурга Радзинского. Дяде Толе пьеса сразу понравилась, и он начал с нами репетировать, хотя в то время для запуска спектакля нужно было разрешение Министерства культуры. Эфрос ждать разрешения не стал, о чём в Минкульте быстро прознали. Разразился скандал, руководство Ленкома вызвали на ковёр. Дело было в сюжете: девушка знакомится с героем в ресторане и сразу отправляется к нему домой, где остаётся ночевать. Понятное дело, ситуация с точки зрения советской морали непозволительная. Говорили, что сама министр культуры Фурцева была в ярости. В этом спектакле я играл роль Пети Гальперина, приятеля главного героя. Есть сцена, где я ломаю ручку от кресла, и дальше мы с Ширвиндтом играем короткий эпизод. Короткий по тексту, но мы играем его минут двадцать. Дядя Толя в зале начинает хохотать – у него был очень особенный смех, с каким-то характерным кудахтаньем. В общем, с его благословения мы оставили эту сцену как есть, вот такой длины. До сих пор горжусь, что все театральные критики её обязательно отмечали – не было ни одной статьи о спектакле, где бы она не упоминалась.
Была у меня ещё небольшая роль в спектакле «Снимается кино», одном из тех, за которые, в общем, Эфроса и изгнали из Ленкома: речь там шла про творческий кризис режиссёра, а у советского человека, конечно, никаких кризисов быть не может. Здесь же зритель наблюдал драму художника, которому не дают закончить главную картину его жизни. Режиссёра, запутавшегося в творческом поиске, играл Ширвиндт. В одной из сцен он беседует с редактором – старым, опытным, знатоком подковёрных интриг. Редактор говорит ему что-то вроде: «Радуйся, раньше за такое кино могли и посадить, а ты спокойно снимаешь». Когда репетировали этот эпизод, Анатолий Васильевич сказал мне: «А ну-ка, возьми трубу и иди с ней через всю сцену, с заднего плана на первый». Я просто шёл с каменным лицом и играл – под фонограмму, конечно, – замечательную мелодию великого американского трубача Гарри Джеймса. Потом в интервью Эфроса часто спрашивали: «Анатолий Васильевич, а почему вдруг Каневский идёт с трубой через сцену? Что вы хотели этим сказать?» Говорят, этот вопрос задавала даже комиссия Министерства культуры на приёмке спектакля: мол, что символизирует эта труба, к чему призывает? Нет ли тут намёка на бунт? Против чего именно?» В общем, всячески искали подтекст. На что Дядя Толя сказал: «По-моему, это красиво».
На репетиции спектакля “Продолжение Дон Жуана”. Леонид Каневский, Лев Дуров, Анаталий Эфрос, Эдвард Радзинский.
Там же, в Ленкоме, шёл спектакль «Что тот солдат, что этот» в постановке Михаила Туманишвили по Бертольду Брехту – сильная антивоенная пьеса. Бедняк идёт на рынок купить к обеду рыбу и натыкается на подвыпивших солдат, которые где-то потеряли товарища. Без него нельзя вернуться в казарму. Напоив бедняка, солдаты одевают его в мундир, и мы видим, как простой наивный человек становится частью армейской машины, бездушным исполнителем чужой воли. Я, Александр Ширвиндт и Дмитрий Гошев играли трёх солдат. Был момент, когда мы друг за другом должны идти по авансцене из кулисы в кулису. Дима впереди, за ним Шура, последний я. Они переступают через суфлёрскую будку, но Ширвиндт – высокий, длинноногий – закрывает мне обзор, и я в эту яму проваливаюсь. Здесь снова пригодилась моя спортивная подготовка: я повис, удержался на локтях, иначе пришлось бы лететь вниз метра два. Партнёры мои, похохатывая, меня вытаскивали, как будто так и надо. Публика ничего не заметила, я ничего не сломал – всё обошлось, но я в очередной раз порадовался, что нахожусь в хорошей физической форме.
ВЕНИАМИН СМЕХОВ
актёр