Тень Кукулькана

Мало-помалу, год за годом, он собрал компромат почти на всех представителей так называемой Божественной касты Юкатана. Тех, кто считал себя неприкасаемым, тех, кто строил свои состояния на крови и поте индейцев, тех, кто думал, что их тайны умрут вместе с ними. Его сыну будет, что сказать каждому, если они откажутся прислушаться к его словам, а кому-то и показать.

Падре знал, что иногда бумага может оказаться страшнее пули, и готовил эту бумагу долго, аккуратно, как готовят оружие перед решающей битвой. Он не знал, сколько у него осталось времени, но он чувствовал, что это время он потратит не зря. Он обязательно дождётся сына, расскажет и передаст ему всё самое важное.

А ещё падре догадывался, что Эрнесто уже стал таким человеком, которого многие станут опасаться просто по факту его нахождения где-то рядом. Он чувствовал это по тем обрывочным сведениям, что доходили из сельвы, по тем именам, что шепотом произносили купцы и путники, останавливавшиеся в монастыре на ночлег. Как говорят русские: «Не тронь лихо, пока оно тихо».

И Эрнесто теперь стал тем самым лихом, о котором лучше не вспоминать, но которое всегда стоит за плечом, даже когда его не видно. Падре знал: его сын обязательно добьётся большего, чем он сам может предвидеть. Обязательно добьётся. Это чувство росло в нём с каждым днём, крепло, как старая вера, которая не требует доказательств.

Падре закряхтел, вставая со скамеечки, что специально оставили для него возле кустов его любимых бархатных роз. Эти розы он посадил много лет назад, когда впервые почувствовал, что земля под ногами начинает уходить, а время ускоряться. Он ухаживал за ними лично: поливал, обрезал сухие ветви, рыхлил землю вокруг корней, и они отвечали ему благодарностью — пышным цветением и просто дурманящим запахом, который преследовал каждого, кто хоть раз вдыхал его.

Их аромат, густой, тёплый, с горьковатой ноткой, напоминал падре о том, что даже в самом суровом сердце может зацвести красота, если дать ей время и заботу. Он провёл рукой по лепесткам, чувствуя их бархатистую прохладу, и понял, что это, возможно, один из последних дней, когда он касается их.

Да, его время уходит, но каждый день, каждый час приближал его к тому моменту, когда он сможет сказать главное. Сказать то, что оказалось не сказанным за долгие годы, то, что зрело в его душе, как эти розы зрели под жарким юкатанским солнцем. Но он надеялся, что успеет, он просто обязан успеть. Потому что, если он не скажет этого сейчас, то не скажет никогда. И он не мог позволить себе уйти, оставив сына без последнего слова, без того ключа, что откроет ему двери, о существовании которых он даже не догадывается.

Падре повернулся и медленно пошёл к своей келье, чувствуя, как каждый шаг даётся ему чуть труднее, чем вчера, но зная, что эти шаги ведут его к встрече, которую он ждал всю свою жизнь. За спиной остались розы, а впереди его ждала тишина монастырских стен, и в этой тишине он слышал только стук собственного сердца.

Предвиденье не обмануло его. Спустя две недели с того памятного вечера в ворота его обители требовательно постучали. Стук оказался коротким, но настойчивым, так стучат люди, которые не привыкли ждать и не собираются уходить, не добившись своего. Сердце падре ёкнуло. Молчаливый служка, ежедневно дежуривший у двери, сразу заспешил к входу, и падре услышал, как скрипнул старый засов, и как ветер ворвался во двор, принося с собой запах пыли и дорог. Узрев и услышав того, кого ожидал падре, служка немедленно впустил его внутрь и сразу провёл в келью к настоятелю, даже не спросив имени, он знал, кто это, и знал, что медлить нельзя.

Эрнесто, а это оказался действительно он, вошёл в келью и сразу заполнил всю её своим присутствием. Падре чувствовал, как от него словно исходила некая грозная сила, перед которой склоняются все, кто в состоянии её либо узреть, либо понять. Эрнесто стоял на пороге, и его высокая фигура заслонила собой свет, льющийся из коридора, и в этом полумраке падре увидел его глаза, суровые, чёрные, они смотрели прямо и решительно, и в них не читалось ни тени сомнения.

Заросшее короткой бородой и красиво подстриженными усами лицо дышало спокойствием и той особенной уверенностью, которая приходит к человеку, прошедшему через огонь и воду и оставшемуся стоять на ногах. А вся поджарая фигура, увешанная с ног до головы разнообразным оружием: винчестер за спиной, револьверы на поясе, нож за голенищем сапога — подсказывала каждому, что обидеть этого человека может попробовать каждый, но сделать это безнаказанно уже не сможет никто.

Он стоял на пороге, и тень от его фигуры падала на пол, ломая свет, который проникал сквозь решётчатое окно. Воздух в келье, казалось, сгустился от его присутствия, стал плотнее, тяжелее. Падре чувствовал, как дрожит его собственная рука, лежащая на подлокотнике кресла, но он и не пытался скрыть эту дрожь. Он смотрел на сына, на его лицо, изрезанное новыми шрамами, на его руки, которые когда-то были руками мальчика, а теперь стали руками воина, и чувствовал, как внутри поднимается волна гордости, смешанная с болью.

Он хотел встать, подойти к нему, обнять, но ноги не слушались. Вместо этого он просто смотрел, не отрывая глаз, и знал — это мгновение наступило. Мгновение, которого он ждал долгие годы, чтобы наконец сказать всё, что лежало на его душе, всё, что он хранил в тишине своей кельи и в глубине своего сердца, но не позволял выйти наружу.

— Эрнесто! — воскликнул падре, и в его голосе послышалась дрожь, которую он не мог скрыть. Он поднялся с кресла, опираясь на спинку, и сделал шаг вперёд, чувствуя, как ноги дрожат и не слушаются. — Как я рад тебя видеть!

— Я тоже, падре, — почтительно склонился перед ним Эрнесто, и в его голосе прозвучала та усталая теплота, которую он редко позволял себе проявлять. Он остановился в шаге от старика, и падре увидел, как его плечи, привыкшие к тяжести винтовки, чуть опустились, словно он наконец позволил себе выдохнуть.

— Ты всё же смог приехать, — сказал падре, приближаясь и вглядываясь в лицо сына. Он поднял руку, чтобы коснуться его щеки, но остановился на мгновение, боясь нарушить эту хрупкую близость. — Я вижу, что твоё лицо украсили новые шрамы и следы лишений, а сам ты стал жёстче и сильнее. Ты уже не тот человек, которого я увидел пять лет назад.

— Всё, что нас не убивает, то делает сильнее, — ответил Эрнесто, и в его голосе послышалась та самая твёрдость, которая появляется у человека, прошедшего через смертельные испытания. — Я многое видел, падре, и многое потерял.