Тень Кукулькана

Глава 10 Кукулькан

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Перекат. Выстрел. Выстрел. Перекат. Выстрел. Выстрел. Перезарядка.

Я прижался спиной к толстому стволу сейбы, чувствуя, как шершавая кора впивается в мокрую от пота рубашку, и быстро заталкивал патроны в патронник винчестера. Пальцы двигались сами, натренированные тысячами подобных действий, но я чувствовал, как они начинают дрожать от усталости, не от страха, а от того, что тело уже не слушается.

Где-то впереди, за стеной лиан и мха, слышались крики: моих людей или чужих, не разобрать. В ушах всё ещё звенело эхо от выстрелов, и я на секунду прикрыл глаза, чтобы дать себе передышку. Воздух парил влагой и тяжестью, пропитанный насквозь запахом пороха, гниющих листьев и свежей крови. Джунгли дышали тяжело, как раненый зверь, и этот запах смешивался с моим собственным запахом пота и оружейного металла.

Я перезарядил винтовку, щёлкнул затвором и снова выглянул из-за дерева. Впереди, в зелёной полутьме, мелькали тени. Крусоб. Я видел их лица, искажённые страхом и ненавистью, когда они перебегали от одного укрытия к другому. Они пытались обойти нас с фланга, но мои охотники уже перекрыли тропу. Я слышал их крики на языке майя, грубые и гортанные, и отвечал им выстрелами.

Винчестер дёргался в руках, отдавая в плечо, и каждый раз, когда я нажимал на спуск, кто-то из них падал. Один упал, схватившись за горло, и захрипел, дёргаясь в последних конвульсиях. Другой повалился, сражённый пулей в грудь, и его винтовка, выпав из рук, закатилась в траву. Я не думал о них как о людях, я думал о них как о цели, не в смысле врага, а в смысле выживания.

Кан Эк, мой старый друг, действовал справа, прикрывая фланг. Я видел, как он поднял винтовку, выстрелил, и один из крусоб, споткнувшись, завалился набок, зарывшись лицом в мох. Потом ещё один. Я слышал, как он вновь выстрелил, и ещё один крик смолк вдали. Мои люди не отступали, хотя нас было меньше. Они выполняли мой приказ и думали о выживании своего племени, и больше ни о чём.

Свет, сочившийся сквозь плотные кроны деревьев, казался мутным, дрожащим, словно джунгли не хотели пускать его внутрь. В нём танцевали мириады мошек, они залезали в глаза и нос, но я не мог их отогнать. Который день мы так? Я уже не считал. Может, шестой или седьмой. Каждый день стал похож на предыдущий: грязь, пот, кровь, выстрелы, крики, тишина.

Каждый день мы навязываем свою волю этим тропам, заставляя крусоб платить за их наглость. Они возомнили себя неуязвимыми, но сейчас они лежат на земле, в грязи, которая уже засыхает вокруг них, как известь. Некоторые ещё шевелятся, их глаза широко раскрыты, и грязная вода заливает их ноги. Я проходил мимо, не поднимая взгляда, и мои руки не дрожали, когда я перезаряжал револьвер, добивая раненых. Они никогда не дрожали в бою, только после…

Винтовки, которые я купил на последние деньги, оказались старыми, с запахом дрянного машинного масла и старой ржавчины. Но патронов к ним мне досталось много. И я научил своих воинов стрелять быстро, точно и без лишних движений. Теперь крусоб отступают, оставляя за собой трупы и трофеи, у нас тоже есть потери, но гораздо меньше. Хотя каждый из них — это человек, которого я знал, который доверился мне и теперь ушёл навсегда. Я вспомнил одного индейца, молодого, с длинными тёмными волосами. Он смеялся, когда я учил его стрелять. Я прошёл мимо его тела, и в горле невольно застрял ком.

Лучшее оружие я раздал элитным отрядам, оставшееся — всем остальным для учёбы, охоты и боя. Теперь крусоб знают: мы не те, кто обороняется, а те, кто наступает, но пока это только тактика. Дальше нужно нечто большее, чем игра в смертельные прятки. Война в сельве — это не только винтовки и патроны. Это дух. Это вера. Без неё мы проиграем, как проигрывали все до меня, кто пытался объединить эти племена.

Кан Эк подошёл ко мне, когда бой стих. Его ранили, и левое плечо кровоточило, но он не жаловался. Я посмотрел на него, в его глазах отражалась смертельная усталость, но не пустота, слава Кукулькану. Он вновь выжил, как и я, так что, война продолжается.

— Барра-Юм, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло после боя. — Крусоб уходят, но они снова вернутся.

— Я знаю, — сухо ответил я. — Поэтому я поговорю со жрецами и пойду к пирамиде Кукулькана. Нужно возродить культ, дать людям надежду, иначе мы проиграем.

— Ты будешь говорить с Верховным жрецом?

— Да, и с ним тоже, после чего пойду к пирамиде.

— Хорошо, тогда я с тобой.

Я кивнул, не став продолжать разговор, перехватил карабин, проверил патроны в подсумке, и шагнул в джунгли. Туда, где находилось главное поселение ишканхи, далеко за которым в небо упирались руины древнего храма.

Собрав трофеи, наш отряд оставил трупы гнить на земле, не заботясь о них. Джунгли сами позаботятся об останках, через несколько дней от них не останется ничего, кроме побелевших костей, которые разнесут муравьи и скроет листва. Мы растворились в сельве, уходя домой, и я шёл молча, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как каждый шаг отдаётся болью в ногах. Я стал излишне жесток, это правда, но и меня никто не собирался щадить. Если я остановлюсь, если позволю себе хоть минуту слабости, меня сожрут, и не только джунгли.

А сейчас передо мной стояла слишком сложная цель, чтобы отвлекаться на что-то другое. Чем быстрее я покончу с войной, тем больше жизней я сохраню на будущее. На моё будущее и на будущее моих детей. Я надеялся, что это не пустые слова. Иначе, зачем я тогда сюда попал, спрашивается? Ради чего я убивал и рисковал, если в конце меня ждёт только пустота?

Тем временем мы вышли на знакомую тропу, и воздух стал легче, не таким густым и спёртым, как в глубине джунглей. Селение показалось впереди на следующий день: дымок над хижинами, голоса женщин, крики детей. Я почувствовал, как внутреннее напряжение постепенно уходит. И только когда я увидел Ишчель, стоявшую у входа в нашу хижину, я позволил себе выдохнуть. Она была беременна, и уже на восьмом месяце. Живот её выступал вперёд, придавая всем движениям ту особую плавность, которая бывает только у женщин, носящих ребёнка. Шёл уже 1894 год, и ей скоро пора рожать. Я подошёл, обнял её, чувствуя, как она прижимается ко мне, и на мгновение забыл о войне, о боях, о крови. Только её тепло, только её дыхание.

— Ты вернулся, — сказала она тихим голосом, и в нём слышалась усталость и радость одновременно.

— Вернулся, — ответил я, гладя её по голове, и добавил, — я надолго.