Страница 76 из 87
У меня сложилось впечатление, что Зиновьев не понял, что фамильяр ему пока не принадлежит. Да и вообще, после всех потрясений, крыша у дедушки Эмиля очевидно потекла. Она и раньше капала, но сейчас с неё хлынул уже настоящий водопад. Грустно это — смотреть, как разваливается на части человек. Даже если этот человек такое дерьмишко, как Зиновьев. Всё-таки он был моим врагом. Мы с ним искренне друг друга ненавидели, а теперь что? Теперь мне хочется подать ему копеечку.
— Вы знаете, Александр Николаевич, впервые за пять лет ко мне вернулась привычная некогда мысль, что зря, зря я вас не посадил. Вы отдаёте себе отчёт в том, что творите?
— Всегда, Фадей Фадеевич! Я спасаю мир. В силу каких-то непостижимых обстоятельств мир не желает спасаться ни кем иным. Вот, приходится мне.
— Подписанное разрешение у вас есть?
— Нет. Вы же взрослый человек, гораздо взрослее меня. Понимаете сами: если я там не справлюсь и погибну, то это подписанное разрешение бросит тень туда, куда не следует. Так что всё в неофициальном порядке.
Жидкий скривился, но довод мой явно принял. Он мне, кстати, тоже понравился. Несмотря на то, что придумал я его только сейчас, звучало похоже на правду и в духе крутых сериалов про бандитов и доблестных стражей порядка.
— И вам прямо всем нужно?
— Да, видите ли, как сложились обстоятельства. Я курирую проект в целом, Татьяна меня неизменно вдохновляет, тульпа — моё секретное оружие, Зиновьев без неё не выживет, а без Серебрякова мне будет грустно работать, и я обязательно напартачу. Про фамильяра не говорю, это ж всё-таки фамильяр, он по умолчанию прилагается.
Покачав головой, Жидкий повернулся к ближайшему полицейскому агенту.
— Пропускай этих. Под мою ответственность. Но, Александр Николаевич, я предупредил: квартал оцеплен управой, там моей власти нет. Сами разбирайтесь.
Поблагодарив, мы прошли за цепь полиции. Район был действительно мёртв. Ни одной живой души. То тут, то там виднелись следы поспешного бегства. Оброненный кружевной платок, незакрытая калитка, распахнутые ворота.
— С одной стороны, жутко, — сказал Серебряков, — а с другой, во мне сейчас пробуждается, как говорит Александр Николаевич, внутренний ребёнок. Которому очень хочется здесь порезвиться, полазать по пустым домам — не ради мародёрства, конечно, но исключительно для удовлетворения жажды приключений.
— Полагаю, вы можете себе это позволить, — сказала злая Танька, которая, в отличие от мудрого Серебрякова, ночь не спала, ибо не могла себе позволить уснуть в логове врага. — От вас в предстоящем деянии всё равно, вероятно, не будет никакого толка.
— Равно как и от вас, Татьяна Фёдоровна. Однако мы пройдём свой путь до конца, ибо сами и только сами вольны наделять смыслом свои действия. А если кажется, что смысл пропадает, значит, мы просто ленимся, пытаясь переложить эту свою почётную обязанность на кого-то другого. На общество, государство, Бога, семью, друзей…
Тут Серебряков с громким шарканьем остановился. Я тоже замер, повернулся и посмотрел на него вопросительно. У Серебрякова было лицо человека, воочию узревшего, как сходятся две параллельные прямые, соединяются и разрастаются в плоскость, на которой чьей-то трикстерской рукой дерзко выведено: «Евклид лох».
— Вы знаете, Александр Николаевич, я только что сам ответил на вопрос, который подспудно тревожил меня последние месяцы, если не сказать годы…
— И как ощущения?
— Ощущение такое, как будто бы я родился заново и смотрю на мир промытыми росой познания глазами. Идёмте! Покончим с этим демоном!
И Серебряков, окрылённый прозрением, понёсся впереди меня. Мне пришлось ускорить шаги, иначе этот новоиспечённый Будда добежит до дома первым и таких ванек там наваляет, что придётся эвакуировать страну.
— Можно мне уже снять мешок? — капризно сказала тульпа, которая шла, держась за плечо толкающего коляску Кильки.
— Нет! — хором ответили мы с Танькой.
Как и предупреждал Фадей Фадеевич, у входа в мой квартал вдоль дороги нас встретила красно-бело-синяя лента, которая попыталась воспрепятствовать дальнейшему движению. Мы ненадолго замерли, отдавая дань уважения, но потом всё же приподняли её и прошли под. Лента была матерчатой и на ощупь приятной.
Тут же — не иначе, сработало какое-то оповещающее заклинание, — откуда ни возьмись, выбежал уже знакомый Евгений Маркович, бюрократ, который не выпускал доктора из застенка. Следом за ним шагал хмурый Боря Муратов.
— Нельзя, нельзя, господа! — махал руками Евгений Маркович. — Как вас сюда пустили? Жидкому надо голову оторвать! Здесь аномальная зона! Ах, это вы, Александр Николаевич! Ещё и с супругой, ну что же вы так… Нельзя, совершенно нельзя. А для каких же вы целей даме на голову мешок надели?
— Она слишком красива. Мир не заслуживает подобного зрелища.
— Послушайте, господа, это ведь отвратительно! Немедленно освободите даму!
Я пожал плечами и снял с головы тульпы мешок. Тульпа улыбнулась Евгению Марковичу, и Евгений Маркович улыбнулся тульпе. Нижняя челюсть предательски поехала вниз, и совсем уж внезапно из правой штанины зажурчал ручеёк.
— Богиня, — просипел бюрократ.
— Как ты посмела⁈ — заорал во всю мощь своего старческого голоса Зиновьев. — Я знал, я всегда знал, что ты только и ждёшь возможности, проклятая дрянь! Но знай, изменяя мне, ты унижаешь лишь себя, только лишь себя.
— И ещё Евгения Марковича, — сказал потрясённый Боря. — Как же жаль, что не существует этакого артефакта, который мог бы запечатлеть некоторые жизненные моменты на века.
— Есть такой аппарат, — возразил Серебряков. — И находится не столь далеко — в доме Александра Николаевича.
— В самом деле? Ну тогда давайте прогуляемся туда!
И дальше мы шли уже с провожатым, оставив неподвижного Евгения Марковича переживать встречу с тульпой.
— Рад бы свалить всё на Нестерова, — рассказывал по пути Боря, — но я много думал этой ночью.
— Как и все мы, — кивнул Серебряков.