Страница 73 из 87
У меня был огромный выбор, куда перенестись. Но от Сицкого я получил на прощание массу полезных советов. Выяснилось, что амулеты эти не производят массово отнюдь не просто так. Если в момент переноса в той точке пространства, куда тебя закидывает, стоит другой человек, развязка будет страшной и кровавой. Если переносишься в движущийся объект, то, с высочайшей вероятностью, развязка будет страшной и кровавой. Если там, куда ты целишься, за время твоего отсутствия поставили тумбочку — развязка будет страшной и кровавой.
Сам Сицкий использовал амулеты исключительно для перемещения домой. В доме он был уверен, так как не терпел даже прислуги. Перемещаясь в порт, мы с ним рисковали жизнями. В общем, учитывая новые вводные, я не стал бы вторично подвергать детей такой опасности, даже если бы не осложняющий момент в виде их запечатанного дара.
Таким образом, свой дом, ныне населённый демоном, я отверг — там бог знает, что творится, не угадаешь. Дачу тоже отверг, так как туда и доктор, всего вероятнее, притащился, и Натали с Даринкой вроде как обещались, и где все эти люди шарахаются — пойди угадай.
Моя же благоверная супруга, согласно донесению Диль, прозябала в берлоге у Зиновьева. Человека нелюдимого и запустившего сад дальше некуда. Проходил я там не так давно, статую видел — к ней явно годами никто не приближался. Килька подтвердил, что никаких перемен не вносилось. Так что — с богом!
Порыв ветра взъерошил мне волосы, в глаза ударил яркий свет. Я прищурился. Вдохнул привычный, родной практически воздух города, ставшего моей судьбой. Улыбнулся зелени, вздохнул редким жёлтым листикам, знаменующим скорую осень и завершение очередного плодотворного цикла. И — пошёл к хорошо знакомому крыльцу.
Печальный одноглазый дворецкий отворил практически сразу, будто ждал под дверью.
— Здравствуйте, господин Соровский, о вас доло…
— Я сам, не утруждайтесь. Мне, пожалуйста, чашку кофе и что там на завтрак? Да, не важно, несите. Или обед? Я в этих часовых поясах совершенно запутался, в общем, подавайте, уверен, всё очень вкусное.
— Саша!!! — послышалось из недр дома.
И сразу же — топот ног.
Выскочила, вся растрёпанная, глаза горят сквозь очки. На миг показалось, что передо мной снова та самая восемнадцатилетняя девчонка, которая постоянно на меня фыркала и бесила до невероятности, словно и недели не прошло. Только очки немного сбили меня с толку.
Подлетела, обняла, если можно так назвать — буквально на руки запрыгнула.
— Дорогая, я тоже очень рад тебя видеть, но мы таки в гостях.
— Плевать, — шепнула Танька мне на ухо. — Ты вернулся.
— Ты сомневалась?
— Никогда!
Вздыхающий дворецкий уполз — вероятно, пробивать завтрак. Танька чуть успокоилась, слезла с меня на пол, схватила за руку.
— А дети? Они…
— С детьми всё хорошо, едут в поезде из Владивостока домой. Ты куда⁈
Услышав о поезде, Танька побледнела и затеяла падать в обморок. Пришлось ловить.
— Какой поезд? Саша, это же безумие! Они не вернутся прежними!
— Ну разумеется, не вернутся. Человек — это процесс, в основе его — постоянные перемены. Все мы меняемся, оставаясь при этом собой. Все мы взрослеем… к сожалению или к счастью. Ладно, давай к делам насущным. Докладывай обстановку, а лучше показывай.
Вся обстановка была сосредоточена в столовой и представляла собой следующую картину. За столом сидел одинокий Зиновьев и плакал, обхватив голову руками. В правой руке он держал револьвер Серебрякова. Возле стены сидела тульпа и сосредоточенно что-то вязала, сдвинув брови и явно впервые орудуя спицами. У противоположной стены, на четырёх составленных вместе стульях спал Серебряков в таких же, как у Таньки, очках, сжимая в правой, опущенной к полу руке палку копчёной колбасы. Видимо, во сне это был револьвер.
— Наверное, не стоит даже и спрашивать, — сказал я, окинув взглядом поле битвы не пойми чего непонятно с чем.
— У Вадима Игоревича сложный жизненный период, — сказала Танька, устало махнув рукой. — Он ищет смысл жизни, а потому ночь не спал, а к утру чем-то преисполнился, но всё забыл. Сфера Семёновна учится вязать. Что же до Эмиля Германовича, то он, кажется, совершенно упал духом.
Зиновьев поднял голову и уставился на меня заплаканными глазами.
— Ты! — заорал он. — Ты похитил моего Кильку! Мало тебе того кошмара и тех унижений, которым ты меня подверг?
— Это он про меня так отзывается, — сказала тульпа. — А какая была любовь… Да, не осталось мужчин в наше время.
Зиновьев наставил на меня револьвер и взвёл курок.
— Я патроны вытащила, после того как он в третий раз застрелиться попытался, — прошептала Танька мне на ухо. — Но ты ему подыграй, как будто тебе страшно, а то он совершенно разваливается, мне его жалко.
— Убью! — проорал Зиновьев.
— О боже, только не это, пожалуйста, не надо, — протараторил я и сел напротив. — Разрешите хотя бы написать завещание?
Мне показалось, как будто внутри Зиновьева на миг возник стальной стержень, блеснули прежним блеском глаза. Он почувствовал себя снова в силе, но… Но тут вошёл дворецкий и поставил передо мной тарелку супа, блюдо с хлебом и серебряную ложку.
— Второе тоже сразу несите, — попросил я. — Меня тут убьют с минуты на минуту, а голодным помирать — вообще не мой стиль. Да быть голодным в принципе не мой стиль, не поймёт никто, отвернутся.
— Сию минуту-с, — вздохнул дворецкий и ушуршал выполнять мою волю.
— Ну что ж, Эмильчик, твой заклятый враг распоряжается в твоём доме, — прокомментировала тульпа. — Я даже не знаю, сможешь ли ты пасть ещё ниже в моих глазах. Татьяна Фёдоровна, я недоумеваю, как перейти на второй ряд?
— Очень просто, смотрите. — Танька подошла к тульпе и принялась консультировать её.
Эмиль Германович поднёс револьвер к виску и щёлкнул вхолостую курком.
— Будь всё проклято! — заорал он и швырнул оружие в сторону.
В тот миг, когда револьвер ударился о стену, подскочил Серебряков и мгновенно, безошибочно прицелился в Зиновьева колбасой.
— Доброго утра, Вадим Игоревич, — сказал я в промежутке между двумя ложками супа. — Хорошо выспались?
Серебряков недоуменно посмотрел на колбасу, встал и, подойдя к столу, протянул её мне.
— Благодарю, очень хорошо пойдёт к супу с хлебом.
— Вы… живы?
— Смею надеяться, как будто бы мыслю, следовательно, существую.
— Позвольте вас обнять.
— Если вы настаиваете.