Страница 8 из 77
Глава 3
Штатный протокол при каскаде я знал наизусть, потому что в другой жизни сам его и утверждал.
Он написан под одноствольную сеть, сбрасываешь нагрузку на Ядро, гасишь волну на подходе и ведёшь один фронт. Здесь фронтов было три, и любое действие у Ядра означало, что я бросаю два ствола ради третьего.
Мгновение я потратил на то, чтобы это отбросить.
Волну эфира не остановить, у неё есть энергия, деть её некуда, пока она не найдёт выход. Зато волне нужен путь, но его можно оборвать.
Пережать все три шейных ствола выше развилки и получить три замкнутых контура вместо связной системы. В замкнутом контуре волна пойдёт по кругу, потеряет на этом энергию и сама погаснет, а Ядро останется в стороне.
— Пережимаем стволы! — велел я. — Все три, выше развилки, по узловым точкам.
Анестезиолог даже не поднял головы, он держал три линии наркоза и был занят целиком. Одна из бригады стояла на ретракторе, вторая на отсосе, убрать оттуда руки означало залить поле за десять секунд.
Точек было три. Рук у меня две.
Я взял левый и средний, потому что дотягивался до них.
Первый зажим встал на левый ствол, в точке семь-один. Со вторым пришлось разворачивать корпус так, что плечо ушло за границу удобной зоны, а кисть осталась на пределе разгиба. Держать в таком положении можно минуту, может быть, две.
— Показатели? — спросил я.
— Пятьдесят восемь, сорок девять, сорок один, — сказал Веня. — Волна в правом стволе идёт свободно.
Правый ствол оставался открытым. Правый ствол, тот, что толще всех на восемнадцать процентов, потому что агрессия жрёт больше всего.
Я поднял голову.
Веня стоял у стойки эфирного контроля с планшетом в руках. Тот самый Веня, который час назад с третьей попытки натянул перчатку, потому что у него дрожали руки, и который, судя по его же собственным словам, живых химер видел только через стекло бокса.
— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Ко мне. Быстро. Смотрите в поле. Правый ствол, вот здесь, где он выходит из развилки. Узловая точка семь-два, ваша схема и нумерация.
— В-вижу, — отвтил он.
— Два пальца, — сказал я. — Ставите вот сюда и сюда, поперёк, и сдавливаете. Давление примерно как на резиновом шланге, чтобы перекрыть воду. Не сильнее, там ткань. Поставили, держите и не отпускаете, что бы ни случилось. Я скажу, когда.
Веня посмотрел на открытое поле, три шеи и мониторы.
Потом сунул туда руки.
Пальцы он поставил с первого раза точно, потому что эту точку знал лучше меня, он рисовал её по памяти на доске четыре часа назад. Сдавил и больше не двигался.
Руки у него не дрожали.
— Держу, — сказал Веня.
Дальше пошли секунды, которые нечем растягивать. Мы стояли втроём и держали. Мониторы орали, анестезиолог считал давление вслух.
Волны били в замкнутых контурах.
Я чувствовал это короткими толчками через сталь зажимов. Первый удар. Второй, слабее. Третий, ещё слабее.
Линия левой головы выровнялась первой.
Она перестала падать на сорока четырёх, постояла и пошла вверх. Через двадцать секунд за ней пошла средняя. Правая держалась дольше всех, дёрнулась дважды и на пятидесяти двух наконец легла в ровную линию.
— Оболочки идут вверх, — сказал Веня. — Пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. По всем трём.
Эфирограф перестал давать сплошную полосу и выдал нормальный рабочий рисунок.
— Снимаем по очереди, — сказал я. — Средний. Левый. Ваш последним, Вениамин Сергеевич.
Мы сняли зажимы, сеть сомкнулась обратно, как ей и положено, потоками по трём стволам от общего Ядра. Всё это время осколок бился у меня в другом зажиме, брошенном на край стола, я про него, честно говоря, забыл.
Гидра была жива.
Осколок я взял и бросил в металлический лоток, он звякнул о дно.
Серо- белое, тусклое рисовое зерно с рваным краем. Отдав заряд, эта штука превратилась в кусок минерала.
Восемь дней он шёл к Ядру, едва не убил тонну живого веса и дважды чуть не убил её у меня на столе.
Меньше грамма.
— В контейнер, — сказал я. — Отдельно, подписать, не выбрасывать. Владимир Константинович захочет посмотреть.
Дальше был час обычной работы, я был ей рад.
Стабилизация, контроль потоков по трём стволам каждые пять минут, ревизия петли, где случился каскад. Стенка канала выдержала, чинить оказалось нечего. Дренаж и послойное ушивание обоих доступов, на первом я провозился дольше, потому что ткани у бойцовой гидры плотнее и швы ложатся на них хуже.
Через сорок минут анестезиолог сказал:
— Давление в норме.
За весь вечер это была самая длинная его фраза.
Последний узел я завязал в двадцать минут первого. Выпрямился, снял перчатки и понял, что моя спина в районе поясницы находится в состоянии, о котором в двадцать один год знать не полагается.
Веня отошёл от стола. Он прислонился спиной к кафелю, дальше его медленно повело вниз. Он сполз по стене и сел на пол операционной, вытянув ноги, в халате не по размеру с руками, поднятыми перед собой, потому что перчатки на нём были грязные, а куда их деть, он в этот момент сообразить не мог.
Веня посмотрел на свои ладони.
— Теперь можно спокойно умереть, — сказал он.
Слева от меня кто-то фыркнул. Это был один из молчаливых бригадных, тот, что стоял на ретракторе. Он фыркнул коротко, одобрительно, и тут же снова занялся своим делом, но за весь вечер это был первый звук, который кто-то из них издал не по работе.
Дверь наблюдательной открылась.
Три с лишним часа Дронов простоял за стеклом, положив руки на поручень, и ни разу не постучал в переговорное устройство. Сейчас он подошёл к столу, взял контейнер и стал долго разглядывать осколок, он поворачивал его то одним боком, то другим, я не мешал.
Потом он поставил контейнер на место и посмотрел на гидру. На три шеи, уложенные по секциям, на ровные линии мониторов и закрытые доступы. На сидящего у стены Веню.
Потом на меня.
Он молчал.
Днем в кабинете он тоже молчал, но только чтобы я начал заполнять пустоту и сказал лишнее, этот приём я узнал ещё тогда. Сейчас выдавливать из меня было нечего. Ему просто оказалось нечего добавить к тому, что лежало на столе.
Я в своей жизни стоял по обе стороны такого молчания.
— Разговор, сейчас, — сказал Дронов. — Идёмте.
Яму освещали двумя фонарями на аккумуляторах, поставленными на крыши гаражей.