Страница 7 из 77
Впереди двое держали на цепи, натянутой в струну, короткого широкого пса, у которого голова была почти в половину туловища. Пёс шёл молча, низко опустив морду, и от него по площадке шло глухое ровное рычание, которое Саня сначала почувствовал ногами и только потом услышал.
Рядом с ним кривоногий очень тихо сказал:
— Ох ты ж мать.
Подход к петле я делал час.
Она лежала глубоко, между первой развилкой и основанием шейных стволов, и заходить к ней пришлось с другой стороны, через второй доступ, который я вскрывал уже под контролем эфирографа. Ткани там шли рыхлее, зато рядом стояли три ствола сети, каждый из которых нельзя было задеть даже касательно.
Работа на десятых долях миллиметра.
К половине одиннадцатого подход был готов. Я стоял над петлёй, и в поле у меня лежал участок канала длиной сантиметра полтора, тот самый, которого нет ни в атласе, ни в учебнике.
— Осколок в предпоследнем узле, — сказал Веня. — Стоит четвёртую минуту. По динамике — выйдет в ближайшие две.
— Наркоз?
— Стабилен, — доложил анестезиолог. — Средняя голова просела на четыре пункта, держу.
— Держите.
Дронов за стеклом стоял в той же позе, в какой стоял три часа назад.
Бригада не двигалась. Один из молчаливых держал ретрактор, второй — отсос, и оба перестали дышать примерно одновременно.
— Минута, — сказал Веня.
Я поставил инструмент над петлёй и перестал двигаться.
Всё, что у меня было, — это полторы секунды, которые осколок проведёт в петле, проходя её по дуге. Полторы вместо четверти, потому что петля длиннее прямого перехода, и именно за это Веня её и выбрал.
— Тридцать секунд. Двадцать. Десять.
Тишина.
— Идёт.
Осколок вошёл в петлю.
Он вышел из потока белой искрой, и я увидел его весь, целиком, по всей длине дуги: рисовое зерно с рваным краем, вращающееся вокруг своей оси. Он пошёл по дуге, замедляясь на повороте, ровно как обещал человек у стойки.
Я взял его на выходе из дуги.
Захват сомкнулся, инструмент дёрнулся в руке от чужой инерции, и я почувствовал через сталь, как эта дрянь бьётся в зажиме, словно живая.
— Есть, — сказал я.
И в эту секунду осколок отдал заряд.
Он выпустил в сеть всё, что накопил в чужом Ядре за годы работы, и выпустил разом, одним разрядом, потому что удерживать заряд ему стало нечем.
Эфирограф захлебнулся.
Волна пошла от петли во все стороны, по всем трём стволам одновременно, и потоки в сети схлопнулись за ней, как захлопывается вода за брошенным камнем. Я увидел это на экране: три линии, идущие ровно, легли одновременно.
Первым закричал монитор средней головы.
Через полсекунды к нему присоединился правый. Ещё через секунду — левый, и операционная наполнилась пронзительным непрерывным писком с трёх сторон сразу, потому что тревог было три, по одной на каждую голову.
— Давление падает по всем трём! — крикнул анестезиолог.
— Оболочка Ядра шестьдесят один, пятьдесят четыре, сорок восемь! — Второй монитор, третий, четвёртый. — Идёт вниз!
За стеклом Дронов поднялся с места так резко, что стул отлетел.
Я держал инструмент с зажатым осколком и смотрел на поле, где эфирная сеть тонны живого веса рушилась на всём протяжении, от Ядра до трёх черепных групп.
Веня стоял над схемой белее собственного халата.
— Каскад, — сказал он. — Каскад в петле. Это… это те самые восемь процентов. Про которые забывают.
— Дозу адреналина, — сказал я. — Быстро.
— Сорок два, тридцать девять…
Один из молчаливых бригадных поднял голову от мониторов и произнёс то, что в этой профессии произносят раз в несколько лет и всегда одними и теми же словами.
— Мы его теряем.