Страница 6 из 77
Она знала его биографию не в подробностях, но в общих чертах знала её вся клиника. Год назад этот человек носил чужие свёртки, не зная, что в них, и приносил в клинику проблемы, которые Михаил Алексеевич потом разгребал вручную, включая ту историю с яйцом в желудке пухлежуя и с бандитами.
— Я его сама найду, — сказала Ксюша.
— Как?
— Не знаю ещё.
Она вышла в холл и набрала снова.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Ксюша осталась стоять у окна, прижав телефон к груди обеими руками. За стеклом двор был пустой, фонарь у крыльца горел, и на асфальте лежало жёлтое пятно, в котором ничего не происходило.
По полу от стойки к ней потекла узкая тень.
Шипучка добралась до её ноги, поднялась по кроссовку и легла поперёк стопы, растёкшись, как это делают мимики, когда хотят занять максимум площади соприкосновения. Кислотные железы у неё были закрыты. Она просто лежала на ноге у хозяйки и не двигалась.
— Я знаю, — сказала Ксюша. — Я тоже.
Промзона за кольцевой веткой начинается сразу за автобусным разворотом.
Шли туда пешком, минут двадцать, и всю дорогу Саня слушал.
Дело оказалось простое и старое, как этот район. У ребят с их двором были собачьи бои. Не арена, не лига, даже не ставки в приложении, а подвал под гаражами, яма два на три, сетка по краю и человек с тетрадкой, куда записывают, кто сколько поставил. Восемь лет так, и всё тихо.
Полгода назад в район зашли чужие. Со своими бойцами, со своим человеком с тетрадкой и с предложением работать вместе, где «вместе» означало, что деньги считает чужой.
Договориться не вышло. Хотя по сути, договариваться нормально, судя по тому, как они это рассказывали, никто особо и не пробовал.
— Стрелка сегодня, — сказал здоровый. — Порешаем, чей район. Спокойно, без кипиша, там пацаны с понятиями.
— А я вам зачем? — Саня сделал вид, что не понимает.
— Так, а ты у нас теперь свой ветеринар! — обрадовался кривоногий. — Прикинь, как звучит. У них никого, а у нас личный доктор. Пусть посмотрят.
— Я не доктор.
— Да не парься, тебе говорить ничего не надо. Постоишь рядом, посмотришь умно, — Здоровый хлопнул его по спине. — И это, глянешь нашего заодно. Смурной он какой-то перед боем. Второй день не жрёт нормально.
Пса держали в кирпичной пристройке у бывшей котельной.
Его вывели на цепи, и Саня увидел, что это огромная лохматая псина неопределённой породы, килограммов под шестьдесят, с рваным ухом, с проплешинами на боках и со шрамами по всей морде, старыми и белыми.
Пёс вышел, встал и опустил голову.
Год назад Саня посмотрел бы и сказал: здоровый кабан, страшный. Год назад он вообще не знал, куда у собаки глядеть.
Сейчас он смотрел не туда, куда смотрели остальные.
Правая задняя не догружена. Пёс стоял, перенеся вес на три лапы, и правую ставил на землю только пальцами, коротко, и тут же снимал. Хромота не от свежей травмы, потому что такую видно по тому, как зверь дёргается. Так стоят, когда болит давно и постоянно.
Глаза мутные, с плёнкой в углах. Нос сухой и горячий на вид даже отсюда. Шерсть на боках стоит дыбом клочьями, а под шерстью, у рёбер, видно, как часто ходит грудная клетка. Саня посчитал, как учили: примерно сорок в минуту, при норме двадцать с небольшим.
Пёс дышал открытым ртом на холодном воздухе, и с языка у него капало.
— Его надо к врачу, — сказал Саня.
— Чё?
— К врачу, говорю. Прямо сегодня.
Здоровый оглянулся на пса, после на Саню.
— Да ты чё, Санёк. Он у нас железный, он в прошлом месяце…
— У него температура, — сказал Саня. — Высокая. Он лапу не ставит, значит, болит давно. Дышит вдвое чаще нормы, а тут не жарко. И он второй день не жрёт, вы сами сказали. Это не «смурной». Это больной.
Он говорил и сам себе удивлялся.
Слова шли не как у него обычно — с прибаутками, с «короче», с жестами. Слова шли ровно и по порядку, потому что он их слышал по десять раз в неделю: сначала что видим, дальше что это значит и что делать. Так говорит Михаил Алексеевич над столом. Так говорит Смолина, когда докладывает. Так теперь, оказывается, говорил и он.
— Если вы его сегодня выставите, — сказал Саня, — вы его добьёте. Он не выдержит.
Кореша переглянулись.
— Да не жужжи ты, — сказал кривоногий, и в голосе у него уже не было прежней радости. — До после стрелки дотянет. Нам сегодня бабки забрать, а там лечи хоть до Нового года.
— Он не дотянет.
— Дотянет.
Саня стоял и смотрел на пса.
Дальше можно было сделать одно из двух.
Можно было развернуться и уйти. Прямо сейчас, через пустырь, к автобусному развороту, и через сорок минут он был бы дома, а завтра утром пришёл бы в клинику и никому ничего не сказал. Кореша обиделись бы, разнесли бы по двору, что Санёк зазнался. Ему, если честно, уже было на это плевать примерно полностью.
А можно было остаться.
И вот это оказалось единственным, что он мог сделать, потому что уйти означало оставить больного зверя вот с этими вот людьми, на цепи, за сорок минут до ямы. Пёс никуда не денется. Его выведут, и он пойдёт, потому что его научили ходить, куда выводят.
Саня знал, кто в этой ситуации не уходит.
Миха не ушёл бы. Он встал бы посреди этого пустыря и начал бы разговаривать, и разговаривал бы ровно до тех пор, пока не увёл бы собаку. Ксюша не ушла бы тем более, она бы уже сидела рядом с этим псом на корточках и говорила ему всякую ерунду в ухо.
— Ладно, — сказал Саня. — Я с вами.
— От молодец, — обрадовался здоровый. — Пошли, время.
Пошли через пустырь, вдоль гаражей.
— Ну и как оно тебе в ветеринарке? — спросил кривоногий на ходу. — Реально нравится хвосты крутить?
Саня подумал секунду.
— Нравится, — сказал он.
Слово упало в темноту между гаражей и прозвучало там как иностранное. Кривоногий хмыкнул, здоровый покосился, но переспрашивать никто не стал.
Пса вели следом на цепи. Он хромал.
За последним гаражом дорожка выходила на площадку между двумя рядами боксов, освещённую единственным фонарём на столбе.
Они вышли, и Саня остановился.
С той стороны площадки из темноты выходили люди.
Их было много, десятка полтора, и они шли не спеша, растягиваясь по фронту, потому что спешить им было незачем.