Страница 5 из 77
Оба в масках, оба лет по сорок, молчали. Ни один за весь вечер не задал ни одного вопроса, включая тот момент, когда двадцатиоднолетний парень в чужом халате встал к столу первым номером. Здесь так работали всегда, и людей сюда подбирали по этому признаку.
Дронов остался за стеклом.
Он стоял в наблюдательной, не садясь, положив руки на поручень, и не отходил от него следующие три часа.
— Наркоз стабилен, — доложил анестезиолог. — Левая в глубоком сне, средняя и правая на поддержке.
— Работаем.
Доступ я делал сорок минут.
Между костяными пластинами, по межмышечному промежутку, вниз и вбок, к первой развилке сети. Ткани у бойцовой гидры плотнее, чем у любого зверя, с которым я имел дело, и каждый слой приходилось проходить дольше расчётного. Кровило мало, что было единственной хорошей новостью за вечер.
Веня стоял справа, у стойки эфирного контроля, и молчал ровно до той минуты, когда я вышел к сети.
А потом заикающийся младший научный сотрудник исчез.
— Узел четыре-а в поле, — сказал Веня.
Голос был чужой. Ровный, быстрый, без единой запинки, и в нём не осталось ни одной интонации того человека, который ронял ручку при виде начальства.
— Осколок ниже, в стволе, идёт вверх. Сейчас в тени потока, аппаратура не видит. По времени стояния в предыдущем узле переход будет через минуту с небольшим.
— Куда пойдёт? — спросил я.
— С вероятностью около семидесяти процентов — в четыре-а. Дальше развилка на средний и правый ствол.
— Тридцать процентов на что?
— На четыре-бэ, — сказал Веня. — Тогда он уходит в левый и у нас появляется час, потому что левый длиннее.
Я встал над четыре-а.
Дальше пошла работа, которую я не умею объяснять словами и которой в учебниках нет ни строчки, потому что учебники пишут про операции, а это была засада.
Инструмент я держал в двух миллиметрах над зоной перехода. Локоть на упоре, кисть свободна, глаза на поле. Не двигаться. Не подправлять. Не проверять соседние участки. Всё, что нужно, скажет человек у стойки, а моя работа начнётся и кончится в интервале примерно в четверть секунды.
— Тридцать секунд, — сказал Веня.
Тишина. Мониторы. Дыхание анестезиолога.
— Пятнадцать.
Я перестал слышать всё, кроме его голоса.
— Пять. Три. Идёт.
Осколок вышел.
Он выскочил из потока злой белой искрой, размером с рисовое зерно, и это было единственное, что я успел зафиксировать, потому что в следующую долю секунды он двинулся… и двинулся он не туда.
Инструмент прошёл в миллиметре.
— Ушёл вниз! — Веня почти кричал, но кричал по делу, без паники. — Ушёл в обход четыре-а, идёт глубже, к развилке трёх стволов!
— Скорость?
— Выше расчётной. Вдвое.
Я вывел инструмент и выпрямился, чтобы разгрузить спину, потому что следующие десять минут я всё равно ничего не мог сделать.
Первая засада провалилась. Осколок ушёл глубже, в зону, где сеть расходится на три ствола, и там начинался тот самый лабиринт, в который нельзя лезть за ним следом.
За стеклом Дронов не шевелился.
— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Куда он придёт дальше? Мне не нужны варианты. Мне нужно место, где он обязан выйти.
Веня стоял над схемой и водил по ней пальцем, и я видел, как он белеет прямо на глазах, начиная с губ.
— Есть такое место, — сказал он. — Одно. Следующий переход у него будет в петле.
— В той самой.
— В той самой, — сказал Веня. — Про которую все забывают.
Клинику закрывали в восемь, и в восемь Сани не было. Ксюша заперла входную дверь, перевернула табличку, прошла по крылу с обходом вместо Феликса, у которого шли сутки покоя, и вернулась к стойке. Телефон лежал экраном вверх.
За день она набирала его четыре раза.
Первые два звонка шли и обрывались на автоответчике. Третий и четвёртый выдали то же самое, что и сейчас, когда она нажала в пятый: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.
По личному делу отпрашиваются на час. На два. Максимум на полдня, и то предупреждают.
Ксюша постояла у стойки, глядя на тёмное окно, и пошла в ординаторскую.
Денисов сидел над реестрами и при её появлении не поднял головы.
— Кирилл Андреевич, — обратилась она.
— Да?
— Где Саня?
Он перевернул страницу.
— Он по моему поручению ушёл, — сказал Денисов. — Я его отправил. Скоро будет.
Ксюша молчала пять секунд.
— По какому поручению?
— По хозяйственному, — Денисов перевернул ещё страницу, хотя было видно, что он на ней ничего не прочитал. — Забрать… уточнить по поставке. Расходники.
— Расходники приходят в четверг курьером.
— Не эти.
— А какие?
Денисов посмотрел в папку, поискал что-то в другой, и стало окончательно ясно, что врать этого человека жизнь не научила. Он умел молчать, умел говорить неудобную правду ровным голосом и умел стоять на своём перед инспекцией, а врать не умел совсем.
— Ксюша, — сказал он. — Он взрослый человек.
— Он не отвечает с двух часов дня.
— Телефон сел значит.
— Вот! — Ксюша шагнула вперёд и упёрлась ладонями в стол. — Вот именно! Телефон сел, да? Хорошо. А почему он сел?
— Потому что он его не зарядил.
— Потому что он за ним не следил, — сказала Ксюша. — Кирилл Андреевич, вы поймите. Он за телефоном следит всегда. Всегда. У него зарядка в куртке, вторая в клинике, третья у меня в ящике. Он в жизни не даёт ему сесть, потому что боится пропустить, когда что-то понадобится. А если он не следил за телефоном полдня, значит, ему было не до телефона. А если ему было не до телефона…
Она замолчала и договорила тише:
— Значит, случилось что-то.
Денисов снял очки.
— Он мне три смайлика в час шлёт, — сказала Ксюша. — Всегда. Просто так, ни о чём. Утром цветочек, к обеду чашку, вечером какую-нибудь ерунду с котом. Я даже не отвечаю на половину. А сегодня с двух часов ничего.
— Может, он…
— Четыре часа, Кирилл Андреевич. Четыре с половиной!
Денисов положил очки на реестр.
— Никакого поручения не было, — признался он. — Он отпросился по личному делу, на два часа. Я не спрашивал, по какому.
Ксюша выпрямилась.
Это было хуже, чем поручение. Оно означало бы, что Саня где-то ходит по адресам и разговаривает с поставщиками. Личное дело в исполнении Сани Шестакова означало ровно одно.