Страница 67 из 77
«Требование первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Об оплате несения поста единицей „Пуховик“ в субботу. Основание: привлечение к несению службы по распоряжению руководства учреждения. Форма компенсации: натуральная. Расчёт прилагается».
Расчёт действительно прилагался.
Ниже шла таблица, тоже рукой Денисова: продолжительность поста в часах, коэффициент за работу в выходной день, итог, переведённый в яблоки по курсу, который они, судя по всему, вывели сами.
— Кирилл это писал под диктовку? — спросил я.
— Кирилл Андреевич оформлял, — сказал Феликс. — Формулировки мои, расчёт его. Он отказался считать в эклерах и потребовал единой натуральной единицы. Мы приняли яблоко.
— Разумно.
— Он предупредил, что участие в оформлении не означает поддержки требования, — добавил комендант. — Это внесено отдельной строкой внизу.
Я перевернул лист.
Строка была внизу и действительно отдельная: «Оформлено дежурным по учреждению по просьбе обратившейся стороны. Позицию учреждения не выражает».
— Рассмотрю вечером, — сказал я.
— Срок? — спросил Феликс.
— Сегодня, — сказал я. — До конца дня получишь ответ. Сейчас у меня два дела, которые двигать нельзя, и профсоюз в них не входит.
— Принято.
Он поднялся на антресоль, и в этот момент из-за стойки вышла Любовь Степановна с журналом записи.
— Михал Алексеич, — сказала она. — Антонина Петровна на десять.
— Помню.
— Я ей приданое собрала, — сказала Люба. — Лоток пластиковый, витамины, сверчков на две недели в контейнере и памятку надо ещё, Ксюша напишет.
— Напишет, — сказал я. — Ксюша, слышала?
Ксюша стояла у кофейника с чашкой в руках и не двигалась.
— Михаил Алексеевич, — сказала она.
— Что?
— А геккона в подсобке нет.
В холле стало тихо.
— С какого времени? — спросил я.
— Я не знаю, — сказала Ксюша. — Я его вчера в обед видела в последний раз, он в решётке лежал, я в подсобку заходила за пелёнками и посветила фонариком, чтобы проверить. Он был. А сегодня утром я пришла, посветила, и его нет.
— Ты искала?
— Я посветила и всё, — сказала она. — Я думала, он глубже забился. А потом Люба сказала про десять часов, и я пошла посмотреть нормально, и его там нет совсем.
Саня уже стоял в дверях с грелкой в руках.
— Так, — сказал я. — Слушаем задачи. Саня, грелку готовь, она понадобится в любом случае. Ксюша, садись и пиши памятку, спокойно и подробно, как будто ничего не происходит.
— Я лучше искать буду.
— Ты будешь писать памятку, — сказал я. — Кирилл, у тебя второй ответ Комаровой, и он важнее геккона, потому что срок горит, а геккон в здании.
— Вы уверены? — спросил Денисов.
— Проверю через пять минут, — сказал я и пошёл в подсобку.
Решётку я откручивал сам, потому что второй саморез сидел криво и Саня в прошлый раз его чуть не сорвал.
На часах было двадцать минут десятого.
Отвёртка пошла легко, решётка снялась, и я посветил фонариком внутрь блока теплообменника, между двумя рядами трубок, где три дня назад лежал совершенно довольный жизнью пепельный геккон.
Там было пусто.
Я посветил глубже, обшарил лучом бока, снял вторую решётку с другой стороны корпуса и посмотрел насквозь.
Пусто везде.
На дне блока лежала кучка сухих панцирей, старая, слежавшаяся, и больше ничего.
— Нету, — сказал Саня из-за плеча.
— Нету, — подтвердил я.
Ксюша стояла в дверях подсобки.
— Это я, — сказала она.
— Что ты?
— Я вчера дверь подсобки не закрыла плотно, — сказала Ксюша. — Я точно помню, выходила с коробкой и толкнула её ногой, а она не защёлкнулась. Я потом слышала, как она хлопнула от сквозняка, и не пошла проверить. Михаил Алексеевич, это я его выпустила.
— Я подниму всех, — сказал Саня. — Феликса подключим, он квадраты нарежет, как в тот раз, а Люба на улицу выйдет, посмотрит вдоль дома.
— Отставить, — сказал я.
Оба посмотрели на меня.
— Отставить панику, — повторил я. — Оба. Ксюша, ты дверь не закрыла, я услышал, к этому вернёмся вечером и разберём отдельно. Саня, никого мы поднимать не будем.
— А если он на улице?
— Сначала думаем, а бегаем после, — сказал я. — Зверь размером с ладонь. Если мы сейчас впятером начнём двигать мебель и заглядывать под шкафы, мы его затопчем, так и не найдя, и это не фигура речи.
Я сел на ящик у стены и посветил фонариком на дверь.
— Смотрим факты, — сказал я. — Ксюша, какая щель под дверью подсобки?
Она присела и посмотрела.
— Пальца два, — сказала Ксюша.
— Значит, дверь тут ни при чём, — сказал я. — Он ушёл бы под ней в любом случае, хоть плотно она закрыта, хоть нет. Геккон пролезает в щель, в которую пролезает его череп, а череп у него в толщину меньше сантиметра.
Ксюша выпрямилась.
— То есть я не виновата?
— Ты не закрыла дверь, и это отдельно плохо, потому что в подсобке стоят препараты, — сказал я. — Но к геккону это отношения не имеет. Он ушёл сам и повторил бы это при любой двери.
Она выдохнула так, что стало слышно в коридоре.
— Дальше, — сказал я. — Куда он мог уйти. Саня, входная дверь на ночь запирается?
— На два оборота, — сказал Саня. — Я сам вчера запирал, при Смолиной.
— Служебная?
— Тоже.
— Щели под ними?
Саня подумал.
— Под входной порог, там резинка, — сказал он. — Под служебной… там сантиметр, наверное. Или меньше.
— Проверим, — сказал я. — Но, скорее всего, он в здании. И вот здесь начинается главное, поэтому слушайте оба внимательно.
Я выключил фонарик.
— Мы ищем не зверя, — сказал я. — Мы ищем градусы.
— В смысле? — спросила Ксюша.
— В прямом. Геккон не идёт на еду, — сказал я. — Он вообще никуда не идёт за едой, он ждёт, пока еда придёт к нему. Он холоднокровный, и тепло для него условие, при котором он вообще способен переваривать и двигаться. Если в его точке стало холоднее хотя бы на три градуса, он снимается и уходит.
— А почему в решётке стало холоднее? — спросил Саня.
Я положил ладонь на трубу, которая шла за корпусом автоклава под штукатуркой.
Труба была комнатной температуры.
— Вот поэтому, — сказал я. — В субботу я об неё грелся, когда доставал пелёнки, она была горячая. Саня, кто трогал вентиль?
Саня открыл рот и закрыл его.