Страница 66 из 77
Глава 19
В половине первого в холле было тихо.
Смолина сидела за стойкой и писала.
Перед ней лежал журнал, рядом стояли часы, и в свете единственной лампы её почерк ложился ровными строчками, без единой помарки. Вторую отметку она поставила минуту назад.
«00:30. Тихо. Обход выполнен. Изменений нет».
Феликс слетел с антресоли беззвучно.
Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, сложил крылья и развернулся к ней всем корпусом, и Смолина дописала строчку до конца, а уже потом подняла голову.
— Слушаю, — сказала она.
— Екатерина Андреевна, — сказал комендант. — Продолжаю вопрос, поставленный при заступлении. Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра.
— Продолжай.
— Излагаю установленное, — сказал Феликс. — Вы находились в расположении с четырёх двадцати до шести часов десяти минут. В графике дежурств на эту ночь вы не значились. Приказом к работе в указанное время не привлекались. Работу выполняли, а именно заполнение одиннадцати карт, из которых одну переписывали дважды.
— Всё верно.
— Оплата за эти часы вам не начислена, — сказал комендант. — И не будет, потому что документа, на основании которого её можно начислить, не существует.
— Не будет, — согласилась Смолина.
Феликс помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: сейчас он перейдёт к главному.
— Следовательно, вы пострадавшая сторона, — сказал он. — От имени первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта предлагаю вам вступить в её состав.
Смолина отложила ручку.
Смеяться она не стала. Над комендантом смеются один раз, а потом перестают, потому что он всегда прав по форме и почти всегда прав по существу.
— Не могу, — сказала Смолина.
— Основание? — спросил Феликс.
— Я старший врач, — сказала она. — Кроме Михаила Алексеевича в этом здании нет никого, кто по должности стоит выше меня. Я подписываю назначения, распределяю приём и веду отчётность по своему направлению.
— Это не основание для отказа.
— Это основание, — сказала Смолина. — Де-факто я представитель работодателя. Человек, который отдаёт распоряжения работникам, не может состоять в профсоюзе этих же работников. Он будет представлять обе стороны сразу и в первом же споре окажется против самого себя.
Феликс наклонил голову.
— Уточняю, — сказал он. — Запрет юридический или моральный?
— Оба, — сказала Смолина.
Пауза вышла долгая.
Ответ комендант обдумывал всерьёз. Лазейку он в нём не искал, хотя поискать было можно, и это Смолина оценила отдельно, потому что человек, который в такой момент начинает торговаться, разговора не заслуживает.
— Аргумент принимается, — сказал Феликс. — Профсоюз снимает предложение.
— Спасибо.
— Прошу занести в журнал.
Смолина взяла ручку.
— Диктуй, — сказала она.
— «Профсоюзная организация направила приглашение о вступлении. Приглашённая сторона отклонила его в связи с конфликтом интересов, обусловленным должностным положением. Претензий к отклонившей стороне организация не имеет».
Она записала это дословно, поставила время и подпись и развернула журнал к нему, потому что читать он умел лучше, чем большинство людей полагает возможным для совы.
Феликс прочитал и остался доволен.
— Комендант, — сказала Смолина.
— Слушаю.
— Почему ты пришёл с этим ночью?
Феликс не ответил сразу.
Он посмотрел в тёмное окно и снова на неё, а Смолина за эти секунды успела подумать, что вопрос вышел бестактный и лучше бы она его не задавала.
— Потому что ночью человек отвечает честнее, чем днём, — сказал комендант.
— Это наблюдение или правило?
— Наблюдение, — сказал Феликс. — Я веду его с первого дня службы. Днём человек в этом расположении отвечает так, как ему удобно перед остальными. Ночью остальных нет, и он говорит так, как думает. Это моё единственное преимущество перед руководством, и я им пользуюсь.
Смолина посмотрела на него.
— То есть ты выбираешь время, когда с человеком имеет смысл говорить.
— Так точно.
— Это, комендант, называется тактика.
— Это называется служба, — сказал Феликс.
Он снялся со спинки стула, поднялся на антресоль и там развернулся к двери.
Смолина посидела ещё немного и закрыла журнал.
— Если бы могла, вступила бы, — сказала она тихо, скорее себе, чем ему.
С антресоли не донеслось ни звука, и она так и не узнала, услышал он или нет.
Смену Смолина сдавала в половине девятого, и по ней было видно всё.
Она держалась ровно, говорила по делу и ни разу не зевнула, и именно это меня и насторожило, потому что человек, который на исходе суток без сна выглядит собранным, обычно уже не контролирует, сколько именно он не спал.
— Третья пустая, — сказала она, положив журнал. — Отметки все, обход каждые два часа, изменений нет. Нюша поднималась в три, попросила воды и ушла спать.
— Что-нибудь заметили? — спросил я.
— Ничего, — сказала Смолина. — Абсолютная тишина.
Я закрыл журнал.
— Езжайте домой, — сказал я.
— Я до обеда останусь, у меня три повторных.
— Повторных ваших я приму сам, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы легли позавчера в девять, встали в три и с тех пор на ногах. Это тридцать часов с одним перерывом на переодеться.
— Двадцать девять.
— Тем более, — сказал я. — Домой. Появляться раньше восьми вечера я вам запрещаю, и это не просьба.
Смолина посмотрела на меня.
Спорить она умеет так, что после хочется извиниться первым, и я приготовился, но она вдруг кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — В восемь.
— В восемь.
Она собрала сумку и в дверях остановилась.
— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — В журнале есть запись про профсоюз. Прочитайте, чтобы вас это не застало врасплох.
— Уже прочитал.
— И?
— И я ничего не скажу, — сказал я. — Это ваше дело.
Она вышла, и я подумал, что за последние дни это второй раз, когда я решаю ничего не говорить, и оба раза это оказывается правильно.
Сверху раздалось хлопанье крыльев.
Феликс спустился к стойке, держа в клюве сложенный вдвое лист, и положил его передо мной с той аккуратностью, с какой кладут документ, а не бумажку.
Лист был исписан рукой Денисова.