Страница 50 из 77
— Кто все? — спросил я.
— Мой вид, — сказал Паскаль. — Кто бы он ни был.
— А развернуть крылья?
— А развернуть долго и больно, — сказал он. — Там мышцы, которые в сложенном состоянии стоят месяцами. Их сводит. После вот такого, — он мотнул головой в сторону потолка. — Я потом сутки хожу боком и ною. Поэтому я их без крайней нужды не достаю.
— То есть ты можешь взлететь в любую минуту, — сказал я.
— Могу, — ответил Паскаль. — Просто не хочу.
Дальше он говорил что-то ещё, Феликс ему возражал, а я сидел на табурете и смотрел на его бока, под которыми теперь ничего не было видно.
Мысль пришла целиком.
Той ночью Паскаль прошёл сорок пять минут по городу пешком. По асфальту, бордюрам, через пустырь с битым кирпичом, и когда мы его нашли, когти на передних лапах были стёрты до крови.
У него всё это время были рабочие крылья.
Он мог подняться над первым же забором, срезать пустырь по прямой, и, судя по тому, что я видел, долетел бы вдвое быстрее и целым.
Он шёл ногами.
Дальше я разложил остальных, и все сходилось.
Нюша шла шесть часов на копытцах, хотя свинья такого размера способна на короткий рывок, которым при желании сбивают с ног человека. Она не бежала. Асфальт за парком сбил подушечки на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Войлочный сурок копает и пролезает в щель шириной с ладонь, и ни того, ни другого он в ту ночь не делал.
Мшистый прошёл свою дорогу и лёг в кустах.
Ни один из них ничего не использовал, кроме простой ходьбы.
— Кирилл! — позвал я. — Дай блокнот.
Денисов принёс.
Я это записал.
«Паскаль имеет функциональные крылья. Скрывает по бытовым причинам. В ночь эпизода прошёл маршрут пешком, крыльями не пользовался».
«Нюша, шагом. Тапок, шагом, лапы стёрты равномерно. Мшистый, шагом».
«Ни один зверь под сигналом не применил специальную моторику, доступную ему в обычном состоянии».
«Вывод: сигнал управляет только базовым движением. Он умеет вести, но не умеет пользоваться зверем».
Я перечитал последнюю строку.
Радости она мне не принесла, потому что означала две вещи сразу. Первая, та штука не всесильна, она грубая, и это хорошая новость. Вторая, сложного ей и не требуется, ей достаточно, чтобы зверь дошёл.
— Это важно? — спросил Денисов, заглядывая через плечо.
— Очень, — сказал я и закрыл блокнот. — Но сегодня мы этим не занимаемся.
— Но вы же только что… — начал Денисов.
— Записал, — сказал я. — Записал и убрал. Сегодня обычный день, я обещал.
Из холла донёсся голос Любови Степановны.
— Михал Алексеич! — крикнула она. — Тут письмо из ведомства!
Конверт лежал на стойке.
Плотный, серый, с оттиском вместо марки.
— Откуда? — спросил я.
— Курьер утром привёз, — сказала Люба. — Я в ящик положила и забыла, ей-богу, забыла.
Денисов аккуратно вскрыл конверт. Он читал, я видел, как у него меняется лицо, сначала оно стало сосредоточенным и внимательным, а после с него ушёл весь цвет.
— Уведомление, — сказал он.
— Читай вслух, — велел я.
— «Ответ на запрос номер один принят к рассмотрению, — прочитал Денисов. — Установлено, что документ подписан ненадлежащим лицом. Требуется переподача за подписью руководителя учреждения. Ответ, подписанный заместителем, к рассмотрению не принимается».
В холле стало тихо.
— И что это значит? — спросила Ксюша.
— Это значит, что четыре дня работы можно выбросить, — сказал Денисов.
Он положил лист на стойку и снял очки, и вот тут он взорвался.
— Подпись правильная! — сказал Денисов. — Михаил Алексеевич, подпись абсолютно правильная. У меня оформлена доверенность на представление интересов учреждения в надзорных органах, она подписана вами, заверена, копия приложена к пакету третьим листом. Третьим! Я специально положил её сразу после сопроводительного, чтобы они не искали!
— Значит, не посмотрели, — сказал я.
— Да, — согласился он. — Это ошибка их канцелярии. Стопроцентная ошибка канцелярии, и по этой ошибке мы теряем время, потому что срок исчисляется с даты подачи, а подача признана недействительной.
— Сколько осталось? — спросил я.
Денисов посмотрел на календарь.
— Семь дней, — сказал он. — Было восемь.
Он сел за стойку, придвинул чистый лист и снял колпачок с ручки.
— Я буду отвечать, — сказал он.
Отвечал он сорок минут.
Я за это время принял двоих и выписал направление на анализ, и каждый раз, проходя через холл, видел одно и то же, Денисов сидит над листом и переписывает абзац заново.
Задача у него была из самых неблагодарных. Указать чиновнику на его ошибку, не дав ему ни единого повода обидеться. Каждое слово в таком письме взвешивается дважды, потому что от него зависит, ляжет бумага сверху стопки или в самый низ.
— Готово, — сказал Денисов. — Слушайте. «Направляем повторно. Одновременно обращаем внимание, что доверенность на право подписи, оформленная в соответствии с пунктом четвёртым, приложена к первичной подаче листом три и, вероятно, не была учтена при регистрации входящего. Просим при рассмотрении принять во внимание дату первичной подачи».
— Хорошо написано, — сказал я.
— Три часа сэкономил бы, если бы они читали приложения.
В дверях ординаторской возникла Любовь Степановна с двумя чашками.
Одну чашку она поставила Денисову, вторую себе, посмотрела на исписанный лист и покачала головой.
— Ой, Кирилл Андреич, — сказала она. — Да шо вы мучаетесь.
— Я не мучаюсь, — сказал Денисов. — Я формулирую.
— Та я вижу, як вы формулируете, у вас уже вон третий листок в корзине, — сказала Люба. — Слухайте сюда. У меня там Леночка сидит.
— Где сидит? — спросил он.
— В канцелярии ихней, — сказала Любовь Степановна. — Мы с ней весной рассадой менялись, она мне помидоры, я ей перец сладкий. Хорошая женщина, у неё внучка родилась в марте.
Денисов посмотрел на неё поверх очков.
— Любовь Степановна, — сказал он. — Вы предлагаете решить вопрос по знакомству?
— Я предлагаю позвонить, — сказала она.
— Это неформальный канал. Мы под проверкой, у нас всё должно идти в рамках регламента. Любой звонок в канцелярию при желании трактуется как попытка воздействия на должностное лицо.
— Так я ж не воздействовать, — сказала Люба. — Я ж по-человечески.
— По-человечески как раз и трактуется, — сказал Денисов.