Страница 49 из 77
Я ждал благодарности, а получил другое, и понял это по тому, как Даша закрыла тетрадь и стала убирать её в рюкзак, стараясь не смотреть на Артёма.
— Значит, словарь не нужен, — сказал Артём.
— В каком смысле? — спросил я.
— Ну мы же думали, — сказал он и запнулся. — Мы думали, он у нас особенный. Что он правда говорит, просто по-своему. А это, получается, он просто урчит. Как все.
— Мы месяц сидели, — тихо сказала Даша. — Каждый вечер.
Вот здесь я отложил карту.
В прошлой жизни через мои руки прошло столько хозяев, что я потерял им счет, помню из них немногих. Тех, кто врал про кормление. Женщину, которая держала кота на весу, чтобы не помять пальто.
Тех, кто месяц вёл тетрадь, я не помню ни одного.
— Артём, Даша, — сказал я. — Послушайте меня внимательно.
Они подняли головы.
— Ваш словарь не про речь, — продолжил я. — Он про то, что вы месяц каждый вечер садились и смотрели на своего зверя. Слушали его. Записывали, проверяли себя, отдельно отмечали то, в чём сомневались. Вы вели наблюдение, и делали это лучше, чем половина людей с профильным образованием.
— Так он же всё равно не говорит, — сказал Артём.
— Не говорит, — согласился я. — Зато вы заметили, что он замолчал, на третий день. Понимаете, что это значит?
— Что? — спросил Артем.
— Что вы принесли его с воспалением, которое обычно приносят через две недели, когда зверь уже не ест и опухла половина морды, — сказал я. — Ваш пришёл сегодня, и через пять дней он будет здоров. Сделал это не гель, это сделала ваша тетрадь.
Даша посмотрела на рюкзак, куда только что убрала тетрадь.
— Тетрадь ведите дальше, — сказал я. — И принесите её мне через пять дней, я посмотрю, что изменилось в звуках после чистки. Мне это интересно профессионально.
— Правда интересно? — спросил Артём.
— Правда.
Артём нёс переноску, Даша шла рядом и писала в тетради на весу, а у стойки попросила Любу продиктовать название геля по буквам.
Дверь за ними закрылась.
Ксюша дошла до стула у стойки и села.
— Господи, — сказала она. — Михаил Алексеевич, как же мне было страшно эти десять минут.
— Мне тоже, — сказал я.
— Вам? — она подняла голову. — По вам вообще ничего не было видно.
— Это называется опыт. Он не убирает страх, он убирает лицо.
Из стационара раздался грохот.
И был такой, будто уронили стеллаж.
Я добежал первым, Ксюша за мной, Смолина вышла из второй смотровой на ходу снимая перчатки. Дверь стационара была приоткрыта, и из-за неё неслось то, что я слышал в этой клинике только один раз, во время истории с Шипучкой.
На полу лежала опрокинутая коробка из-под расходников.
Рядом с ней валялась крышка от Саниного контейнера, а вокруг нее было размазано то, что осталось от последнего бутерброда с колбасой.
Над всем этим шёл бой.
Феликс заходил от окна с набором высоты, коротко и зло разворачиваясь на подлёте. Паскаль сидел на верхней полке стеллажа, вжавшись в угол, и держал наготове язык.
— Оставить продовольствие! — командовал Феликс. — Продовольствие числится за дежурным!
— Дежурный ушёл домой! — орал Паскаль. — Продовольствие оставлено без присмотра! Это трофей!
— Это хищение с поста! — сказал Феликс.
Сова пошла на второй заход, и вот здесь Паскаль сделал то, чего в этой комнате никогда не делал.
Он оттолкнулся от полки, и по обеим сторонам его тела раскрылось то, что я до сегодняшнего дня считал скорее декоративным элементом. Этим хамелеон почти не пользовался.
Крылья были широкие и кожистые, с тремя длинными пальцами по краю, и размах у них оказался такой, что кончиками он доставал от стеллажа до противоположной стены. Бурая шкура пошла на них пятнами, потому что окрас он в этот момент не держал.
Хамелеон завис под потолком. Держался он там тяжело, работая всем корпусом, на его морде было полное удовлетворение собой.
Кувалда залаял из угла. Пухлежуй проснулся под столом, посмотрел вверх и на всякий случай начал облизываться.
— Нарушение! — заявил Феликс, проходя мимо. — Полёты в закрытом помещении запрещены!
— Каким пунктом? — крикнул Паскаль.
— Общим! — ответил он.
— Общего пункта не существует! Ты его только что придумал! — сказал Паскаль.
— Он существует в силу здравого смысла! — ответил Феликс.
— Оба вниз, — велел я.
Они меня не услышали.
Тогда я сделал не повысил голос, а убрал из него всё, кроме приказа, и сказал ровно три слова.
— Немедленно, — строго сказал я. — На пол.
Феликс мгновенно сел на подоконник.
Паскаль сходил вниз дольше, и было видно, что посадка даётся ему тяжелее взлёта. Он опустился на стол, сложил крылья тремя движениями, поморщился и убрал их обратно под кожные складки на боках, где они и лежали всё это время.
Ксюша стояла в дверях с открытым ртом.
— Ты умеешь летать, а ведь раньше ты только изредка с их помощью прыгал, — сказала она.
— Я хамелеон, — гордо заявил Паскаль. — А не курица.
Смолина подняла с пола коробку и поставила её на место.
— Разбираем, — сказал я. — Из-за чего драка?
— Из-за бутерброда, — сказал Феликс. — Который был оставлен на посту и, следовательно, относится к имуществу учреждения.
— Который лежал в контейнере, — сказал Паскаль. — Брошенном. Всё, что брошено посреди стационара, принадлежит тому, кто первым до него дошёл. Это не воровство, это находка.
— Бутерброд был с колбасой, — уточнил Феликс.
— И что?
— Ты вегетарианец, — сказал комендант. — Ты объявил об этом при свидетелях. Такой же как и я!
Паскаль помолчал.
— Я объявил, что не ем мясо в присутствии Нюши, — сказал он. — Это разные вещи.
Ксюша фыркнула и вышла в коридор, чтобы не мешать.
Я сел на табурет напротив стола.
Спрашивать я собирался про другое, этот вопрос крутился у меня в голове с той минуты, как раскрылись крылья.
— Паскаль, — сказал я. — Почему ты их прячешь?
— В смысле? — спросил он.
— Ты живёшь здесь третий месяц, — сказал я. — Я тебя осматривал, оперировал, держал тебя в руках. Я знал про складки на боках и считал их кожными. Ты редко показывал мне крылья и кому-либо ещё в этой клинике.
Паскаль поёрзал на столе.
— Они втягиваются, — сказал он.
— Куда? — спросил я.
— В складки, — сказал он. — Целиком. Так теплее. Спать с ними снаружи невозможно, они мёрзнут и вообще мешаются, а сложенные они лежат вдоль рёбер и не занимают места. У нас все так делают.