Страница 35 из 77
— Кожа воспалена по всей площади, — сказал я. — Снимем мох за раз, получим огромную открытую поверхность у зверя на грани отказа почек. Он потеряет тепло и не удержит жидкость.
Ксюша положила ладонь ему на бок, где мха не было, и заговорила своим голосом с придыханиями.
Иглу он принял без реакции.
Я подождал десять минут, проверил кожу пинцетом и завёл машинку вхолостую, на расстоянии, чтобы звук перестал быть новостью. Зверь дёрнул ухом и больше не двигался.
Первый жгут пошёл тяжело.
Мох рос из настоящих фолликулов, сваливался в плотные шнуры и держал в них всё, что налипло за месяцы. Машинка вязла. Я стриг короткими проходами и складывал срезанное в лоток, а Ксюша подставляла новый.
Под первым пластом открылось ровно то, что я ждал, мокнущая кожа с двумя точками нагноения по краю.
— Обработаем сейчас, — сказал я. — Ничего страшного тут нет, это лечится за неделю.
Я передвинул машинку выше, к холке.
И здесь она пошла свободно, потому что стричь стало нечего.
Поперёк холки и дальше, на шею, шла гладкая полоса голой кожи шириной сантиметра в три, с плотными белыми краями, наплывшими на неё с обеих сторон.
Я отложил машинку и потрогал полосу пальцем.
— Что это? — спросила Ксюша.
Кожа не двигалась, она срослась с подлежащим слоем. По всей длине полосы шла вдавленная внутрь борозда, а по краям её ткань наросла валиками.
Такое я видел в прошлой жизни, в госпитале, у зверей из хозяйств, где на них экономили.
— Это рубец, — сказал я. — Строгий ошейник или металлический фиксатор, судя по ширине и по тому, как легли края.
— Ну ошейник же у многих, — сказала Ксюша.
— От ошейника такого не бывает, — сказал я. — Чтобы ткань наросла валиками, а кожа срослась с подлежащим слоем, надо носить месяцами, туго и не снимая. Рубец идёт по всей окружности шеи и заходит на холку.
Ксюша сидела на полу и смотрела на эту полосу.
— Значит, его… — начала она.
Она не договорила, убрала руку с бока зверя, и я увидел, как у неё поднимается правильная, но несвоевременная злость.
— Так его же держали на цепи! — сказала Ксюша. — Месяцами! А потом он ушёл в ту ночь и никто его даже не искал, у него хозяин трубку не берёт, я три раза звонила!
— Ксюша, — сказал я. — Стоп.
Она замолчала.
— Мы знаем только фамилию из реестра, — сказал я. — Кто надевал ему этот фиксатор и когда, нам неизвестно. Зверь мог прожить четыре года у одного человека, а мог пройти через четверых.
— И что теперь, молчать? — сказала Ксюша.
— Теперь так, — сказал я. — Если хозяин появится, про рубец не говорим.
— Почему⁈ — спросила Ксюша.
— Потому что человек, который знает, что мы это нашли, начинает объясняться, — сказал я. — А человек, который думает, что мы ничего не видели, говорит сам. Я хочу услышать его версию, пока он не знает, что у нас есть под мхом, — сказал я. — Поняла?
Ксюша поджала губы.
— Поняла, — сказала она.
Обработку я сделал сам, участок закрыл и уложил зверя обратно между грелками.
Последняя волна пришла, когда я мыл руки. Он извинялся за то, что мне пришлось увидеть эту полосу.
На обратном пути я заглянул в палату.
Дизель поднял голову и зарычал, как рычал на всех с самого поступления, кроме Смолиной, у которой он жил дома.
— Дизель, — позвал я.
Рычание оборвалось.
Пёс вздохнул всей грудью и подал заднюю лапу, потому что за неделю выучил, что за именем следует осмотр, а за осмотром сухарь из кармана Сани.
Швы были чистые, отёка нет, температура нормальная.
— Через три дня снимем, — сказал ему я.
В бытовку, где на Саню повесили долги, я приехал один.
Ксюша осталась на телефоне, Саня работал с Кувалдой, а привести с собой кого-то из них означало, что деловой разговор превратится в разборку.
Таксист высадил меня у автобусного разворота и быстро уехал. Дальше я шёл пешком между складом и забором, по той дороге, по которой Саня двое суток назад вёл на цепи хромую собаку.
Внутри бытовки работал обогреватель на одной спирали, на стене висел календарь позапрошлого года.
Главный сидел за столом.
Лет сорока, в неприметной куртке и с лицом, которое через полчаса не вспомнишь. Он посмотрел на меня, и я понял, что он знает, кто я.
— Покровский, — сказал он. — Из клиники.
— Из клиники, — подтвердил я.
— Садись.
Я сел напротив, положил на стол пакет и открыл его.
— Сумма долга, та, что вы назвали Александру, — сказал я. — Здесь часть. Наличных больше у меня с собой нет.
Пересчитывать он не стал. Он посмотрел на пакет и стал ждать продолжения, потому что человек с частью суммы всегда приезжает с предложением.
Считал я это ещё в такси.
Отдать всё я мог. Личных денег хватало впритык, а у клиники оставался бы конверт Дронова, из которого уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. На месяц с просевшей кассой не осталось бы ничего, а клиника без подушки на первой же неприятности начинает работать плохо.
Второе соображение мне нравилось больше.
Разовый платёж закрывает вопрос и обнуляет знакомство. А у этих людей есть собаки, и судя по Кувалде их никто не лечит. Человек с тетрадкой сегодня сидит напротив меня и считает, а через полгода он может посчитать в мою пользу.
— Предлагаю иначе, — сказал я. — Остаток закрываем работой.
— Какой работой?
— Моей, — сказал я. — Ваши звери, я их лечу. Приём и хирургия, всё по моему прейскуранту, и каждый визит идёт в счёт остатка, пока остаток не кончится.
— Без бумаг? — уточнил он.
— Без бумаг, — сказал я. — Я вас не спрашиваю, откуда зверь. Вы меня не спрашиваете, что я записываю в карту.
Он взял чашку и отпил. Я продолжил:
— Эфир я не разгоняю. Ни один зверь после меня не станет злее и сильнее прежнего, потому что это делается стимуляторами, а от стимуляторов у вас через год ляжет всё поголовье, я такое видел не один раз. Запрещённого я не колю, ни за какие деньги.
Судя по всему, это условие ему не понравилось.
— И третье, — сказал я. — Зверя, который выйдет от меня, вы в яму не поставите. Ни одного, никогда. Вылечил — значит, он у вас живёт, работает сторожем, спит под столом, что хотите. На песок он не возвращается.
— А если он сам рвётся? — спросил главный.
— Тем более, — сказал я.
— А что тогда останется?
— Всё остальное, — сказал я. — Раны, суставы, оболочка Ядра, желудки и зубы. То, от чего ваши звери на самом деле выходят из строя.